Здесь русский дух...
Шрифт:
Только разве Федора остановишь! Он по-прежнему был ласков с Санькой, хотя в глубине души осознавал ее нелюбовь.
— Ты-то откуда узнала о моем отъезде? — спросил Саньку Федор и тут же понял — его сподручник Яшка Попов проболтался. Чего с таким баламутом делать? Его хлебом не корми — дай только потрепаться.
Когда Федор построил за крепостной стеной этот дом и поселил в нем Саньку с Маняшкой, то велел Яшке стеречь их, чтобы те не сбежали. Парень, думает, неженатый, своего угла тоже нет, так пусть пока поживет в теремке. Отвел ему место в передней, ведь у девок на глазах плохо маячить. Там Яшка и ночевал, а
— Сегодня ночевать к тебе приду — жди… Надо попрощаться, — обняв Саньку и поцеловав ее в висок, сказал старшина.
Девушке не привыкать было ждать, ведь большую часть времени Федор проводил все-таки с семьей. Впрочем, после рождения Степки все изменилось. Теперь уже Наталье приходилось все реже и реже видеть своего мужа. Жена пыталась с помощью гадалки вернуть Федора Опарина в семью, но не получилось. Тогда Наталья решилась пойти в монастырь, попросить совета Гермогена.
Изба, в которой находилась келья старца, представляла собой небольшой деревянный сруб с крыльцом в три ступени. У входа ее встретил послушник и проводил внутрь. Там, в прихожей, уже были люди, желавшие попасть к старцу. Отстояв свою очередь, женщина вошла в горницу, где на широкой скамье возле стены, опершись на архиерейский посох, сидел Гермоген. На нем была обычная монашеская ряса и клобук, а впалую грудь прикрывал огромный золоченый крест.
— Я, наверное, не ко времени? — перекрестившись на иконы в красном углу и попросив у старца благословения, робко произнесла женщина.
— Ничего, ничего… Садись вот, матушка, — указал он на скамью, находившуюся у противоположной стены небольшой горенки. Когда Наталья села, священник произнес: — Теперь я слушаю тебя.
— Отче, у меня случилась большая беда, — зашевелились белые губы женщины, причем она вдруг всхлипнула, и из ее глаз потекли слезы.
— Успокойся, дочь моя. Успокойся. Если не можешь продолжать — не продолжай, — посмотрел ласково на нее Гермоген.
У женщины и впрямь не было сил говорить, но она все же сумела взять себя в руки. Утерев слезы концами покрывавшего голову Натальи светлого платка, молодая женщина снова заговорила:
— Батюшка, как мне жить? Ты прости, ум за разум заходит, а не знаю, что и сказать… — произнесла Наталья, и снова слезы хлынули из ее глаз.
— Ты говори, — попросил старец.
— Да, надо говорить, если уж пришла… Отче, тут вот мой Федька… — вытирая слезы, согласилась женщина.
— Федька? Чего с ним? Недавно я его видел. Он приезжал к нашему кузнецу, в Монастырскую слободу. Неужели происшествие? — произнес старец.
Наталья снова всхлипнула.
— Он меня не любит. Все к этой узкоглазой по ночам бегает, а ведь у него семья, — с трудом выдавила она из себя.
Старец вздохнул:
— Я уже говорил с ним, да только черного кобеля не вымоешь добела.
— Если я попрошу у Бога помощи? Он же должен помогать несчастным… — с надеждой посмотрела на старца Наталья.
— Должен, дочь, моя, конечно же, должен. Вот и обратись к нему. Может, уже обращалась? — кивнул головой
— Обращалась…
— С молитвой? — спросил святой отец.
Наталья покачала головой:
— Вроде нет, по-бабьи… Со слезами…
— Ты попроси Николая Чудотворца, нашего заступника, ведь он скорее до Господа нашего достучится. Глядишь, и помилует тебя. Или же твоего мужа накажет за все его грехи, — посоветовал старец.
Наталья испуганно взглянула на священника:
— Накажет? Федьку?
Зачем женщине нужны лишние проблемы? Ей бы только вернуть мужа, а вот зла ему она не желает. Какая же нормальная баба хочет плохого для своего мужика?
Бедную Наталью обуял страх, хотя его она понимала по-своему. Когда что-то непонятное собирается у тебя на затылке, а затем струйкой истекает вниз, к самым пяткам по спине, и все это мгновенно обрушивается. Точно такое же случилось сейчас и с ней.
— Можно без наказания? Просто пусть Федька покается и вернется ко мне, — с надеждой взглянула женщина на старца.
Дело шло к вечеру, и келья стала наполняться сизой закатной мглой, и когда по стенам забегали тени, старец велел молодому послушнику, все это время стоявшему за его спиной, зажечь лампадку, после чего в горнице стало заметно светлее.
— Я вот что тебе скажу, матушка, — взглянув в озаренное горящим фитильком лампадки лицо Натальи, проговорил старец. — Ты слезы-то не лей! Пустое дело. Лучше иди и молись Господу, чтобы он образумил твоего кобеля. Веруй, Бог тебя любит и не оставит в беде, как не оставлял он любого, кто обращается к нему с мольбой. Мужа же продолжай любить, так как все искупается и спасается любовью.
На прощание Гермоген благословил Наталью и подарил ей небольшую бумажную иконку Николая Чудотворца, а к ней написанный чьей-то прилежной рукой «Акафист святителю Николаю».
— Поставь иконку в красный угол, среди иных Божьих угодников, и молись, — наказал он ей. — С чувством молись, ведь иначе не поможет, а то иные порой бубнят себе под нос молитву и при этом думают вовсе о другом… Сам на себе, если честно, подобное испытывал. Когда молишься с чувством — все случается, а когда бездумно, так вообще пустая потеря времени… Все, иди, и да хранит тебя Господь!
Теперь, когда Федор сбегал ночью к маньчжурке, Наталья становилась на колени пред святым Чудотворцем и, приняв смиренное выражение лица, негромко молилась: «Избранный Чудотворец и угодник Христов, всему миру источай драгоценное миро милости, и неисчерпаемое море чудес. Восхваляю тебя любовью Святителю Николаю: ты же как имеющий путь к Господу, освободи меня от всяческих бед, и называю тебя: радуйся, Николай, великий Чудотворец». От себя также добавляла: «Прошу тебя, отец-священноначальник, верни мне моего Федора. Попроси Господа нашего, чтобы указал ему истинный путь…»
Предупредив Саньку о своей ночевке, Федор вернулся домой и стал готовиться к походу. Первым делом он привел в порядок оружие — поточил клинок, прочистил шомполом-стержнем ствол фузеи, зарядил два пистолета и после этого отсыпал в железный коробок из запаса пороха, налил свинцовых пуль, и уже хотел было заняться конской сбруей, когда к нему подлетели сыновья казака.
— Папа, возьми меня с собой! — заканючил Петр.
— И меня, тять, и меня… — следом стал напрашиваться и младший Тимоха.