Здравствуй
Шрифт:
В этот час его можно было встретить у старой вышки, возле дальнего ручья, на одиноких и пустынных улочках, когда один ветер, словно пес, бежал рядом с ним, шевеля осенние листья.
На пригорке возле разбитой сосны, у заброшенного таинственного сарая, на октябрьском закате и в майских сумерках.
Много лет назад здесь же Никита стоял у чугунной ограды старого дома с резными наличниками. Он захотел вспугнуть птицу и увидеть, как она, словно привидение, бесшумно и таинственно промелькнет на фоне ночного неба и исчезнет
Никита наклонился, нашарил в темноте подходящий обломок кирпича, взвесил его в руке... как когда-то раньше.
– Не делай этого.
– Голос был дивный и нежный, словно аромат ландыша в весеннем лесу, и доносился откуда-то сверху.
Никита поднял глаза и так и простоял с полчаса, потом зачем-то положил камень в карман и пошел домой.
Всю ту ночь заснуть Никита не мог, да он и не пытался этого сделать. На кого же она похожа, думал он, лежа с открытыми глазами. На звонкий ливень в жаркий зной, на розы на снегу?
Или на небо ранним утром, или кленовый лист, который кружится в золотистом осеннем воздухе? А может, на глоток холодного молока и бархатную воду первого купания в реке?..
Шторы на окнах были большие и тяжелые, и ни одной капли лунного света не просачивалось в комнату.
На следующий вечер он снова стоял возле дома, привалившись спиной к чугунной ограде и запрокинув кверху голову.
Прошло десять минут, полчаса, час.
– Ты ждешь кого-нибудь?
– наконец спросила она.
– Нет, я просто хотел еще раз увидеть.
Он увидел улыбку и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Но их, слава богу, не заметили.
– Я часто вижу, как ты бродишь по улицам.
– Да, но я не встречал вас раньше.
– Тебе всего тринадцать лет, и потом... мне стало жалко птицу.
– Я бы ничего плохого ей не сделал.
– Значит, я поторопилась...
Она снова улыбнулась, потом посмотрела куда-то в сторону, мимо него, и сказала: -- Расскажи мне, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
– Не думал еще. На свете так много интересного. Хорошо бы вот так просто бродить по земле, умывать лицо в чистых ручьях, спать на охапке сена, смеяться и петь, когда захочу, не унывать и искать что-то осорошее.
– Ты славный... славный, но маленький...
– Когда я стану на десять лет старше, я буду думать так же.
– Значит, я не ошиблась.
– В чем?
– Если ты на самом деле такой, каким кажешься, тогда ты понял в чем.
– Я просто хотел это услышать.
Он сжал ладонью прут решетки, сжал так, что заболели суставы пальцев. А потом тихо сказал: - Мне не надо было вас ни о чем просить.
– Ты был вправе попросить меня о чем угодно... Но не спрашивай почему, а только выслушай. Мы не увидимся с тобой.
Никита поднял глаза.
– Запомни! Если ничего не изменится в твоей жизни и через много, много лет ты снова захочешь пригласить меня послушать, как шумит
– Может?..
– То, что происходит, слишком невероятно для нас обоих. Для тебя и для меня. Может, для тебя все это станет полузабытым сном, а для меня... Тебе всего тринадцать лет, но ты должен понять...
А потом пришли зимы, долгие и пасмурные, хмурые дни сменяли друг друга, и Никите было очень одиноко. Но он взрослел, кончил школу, начал бриться, уехал учиться в Москву и постепенно привык к безысходности.
– Такой уж возраст. Они все теперь замкнутые, - говорили родственники.
– У тебя неприятности?
– спрашивала мама.
– Ты не заболел?
– волновалась бабушка.
– Он просто много о себе думает, - считали приятели.
– Почему он все время такой скучный?
– удивлялись знакомые девушки.
– В тихом омуте...
– многозначительно замечала соседка.
– Какой застенчивый!
– вздыхала бывшая одноклассница.
Очнулся Никита неожиданно: или суетящаяся, кричащая, слепящая бесконечная жизнь вокруг наконец взяла свое, или просто пришло время для новых испытаний. Хотя почему испытаний? Просто он выдумал для себя, что все, что с ним происходит, - это своего рода барьер, который надо взять, чтобы прийти в тот бесконечно счастливый день к старой вышке возле дальнего ручья. Ему так и представлялась жизнь - прямая, как стрела, со множеством препятствий. Но не свернуть в сторону - иначе собьешься с дороги. И хотя он сам видел наивность этого образа, придумыв-ать другой он не хотел. Ведь не столь важно, наивно или рассудочно ты веришь, важнее - во что.
Однажды он словно очнулся на автобусной остановке посреди большого города. Рядом с ним стояла вихрастая, коротко остриженная девушка с неумело намазанными губами и размытой тушью возле глаз. От этого глаза ее казались еще больше и темнее.
Никита почувствовал какое-то неудобство, стеснение, что-то постороннее вдруг проникло в его мир, нарушило строй мысли, словно сфальшивила струна в тщательно налаженном инструменте или в комнате больного включили лампочку без абажура.
Никита поморщился и повернул голову. Тут только до него дошло, что девушка плакала. Плакала тихо, не всхлипывая, не вытирая слезы со щек. Так плачут дети, когда их очень обидели.
И была во всем этом какая-то беззащитность жеребенка, бегущего навстречу паровозу.
Никите стало страшно. Страшно оттого, что он стесняется предложить свою помощь, участие, оттого, что еще мгновение - и он сделает шаг в сторону, отвернется и, нерешительно потоптавшись на месте, пойдет пешком до следующей остановки.
Но тут он увидел свою Дорогу, прямую и светлую... Разве остаться в стороне, если ты в силах кому-то помочь - это не свернуть в сторону? Но нужна ли твоя помощь? А бывает ли помощь ненужной?