Zeitgeist

Стерлинг Брюс

– Вот ты и спятил.

– Нет, на самом деле это ты свихнулся, Виктор. Говорю это не в осуждение тебе.

– Ты безумец, Старлиц. Ты утратил всякое представление о пропорциях. Приближается Y2K, и ты достиг конца своей веревки. Тебя покинула последняя выдержка и достоинство. Осталось только лопнуть и исчезнуть, как биржевой пузырь.

– Не смей называть меня безумцем, Виктор, понял? У меня ребенок и хорошая репутация среди коллег. А ты, ты даже под ковровой бомбардировкой не занялся бы честным трудом. Ты такой молодой, а уже стопроцентный вымогатель.

– Все! – Виктор засопел. –

С меня довольно. Я знал, что рано или поздно услышу от тебя несмываемое оскорбление. Когда-нибудь, когда ты преодолеешь свою мерзкую алчность к долларам и дурацкое преклонение перед технологией, ты пожалеешь, что пытался разделаться с вольным духом Виктора Билибина.

– Прекрасно! – Старлиц махнул рукой. – Ступай, наплюй на недоделанную работу. Посмотрим, куда это тебя заведет.

Виктор встал, отвернулся и поспешил в кипрскую тьму, в стрекот цикад. Ему так хотелось убраться, что он перешел с шага на бег вприпрыжку.

Старлиц продолжил работу в одиночестве. Это его не слишком огорчило. Дело было зловещим и разговоров не требовало.

Около полуночи он поджег тренировочный зал. Из темноты, озаренная пламенем, вышла Зета.

– Эй, папа!

– Что?

– Почему ты стал таким уродом?

– Я стал уродом?

– Да, папа. Ты весь в противной краске, воняешь дымом и кровью. – Она ударила в землю носком ботинка. – А на затылке у тебя теперь проплешина.

Старлиц потрогал затылок и убедился в ее правоте: у него действительно стали вылезать волосы.

– Не знаю, как тебе об этом сказать, Зенобия, но иногда взрослым приходится заниматься неприятными делами...

– Послушай, папа, пока я сидела с этими стариками и смотрела репортажи о войне и футбол по их спутниковому телевизору, у меня появилось новое чувство... Что-то легло на сердце. Кажется, я поняла, кем хочу стать, когда вырасту.

– Поняла, говоришь?

– Да, папа! Я знаю. Я хочу быть похожей на тебя.

– Ничего себе... – Старлиц вздохнул.

– Это правда, папа. Я хочу проводить много времени в машинах и самолетах. Ездить в заброшенные, грязные места, где происходят ужасные события. О которых большинство людей ничего не знает. Но они все равно важные, пусть до них никому нет дела. Вот какой будет моя жизнь. Дело моей жизни.

– Не скажи, – отмахнулся Старлиц. Языки пламени рвались все выше.

– Нет, скажу, папа. Теперь я тебя поняла. Я твоя дочь, и я наконец познакомилась со своим отцом. Со своим славным старым папой. Хотя, конечно, ты хоть и старый, но не такой уж славный. Ты плохой, папа.

Старлиц наблюдал, как обрушивается стена, поднимая столб искр.

– Плохой, Зета?

– Совершенно, папа! То есть не активно злой, но весь такой условный, совсем без морали. Ты можешь олицетворять тенденции текущего дня в своей жизни, но никогда не опережаешь тенденции. Ты никогда не совершенствуешь мир. Для этого у тебя нет сил, в тебе это отсутствует. Но дело в том, что я-то не плохая. Я хорошая, я это в себе чувствую. Я хочу быть по-настоящему прозорливой, уступчивой, мудрой. Могучей силой на службе добра.

– В таком случае тебе лучше будет вернуться к своим мамашам. А старого папу оставить на обочине.

– А вот и нет! Теперь, когда я побыла с ними врозь,

я и их поняла и не хочу на них походить. Они убогие хиппи, мелкие мошенницы и наркоманки. Они – вчерашний день, папа. Я уже прошла Y2K. В моем сердце двадцатому веку пришел конец. – Старлиц помалкивал. – Двадцатый век никогда не был так важен, как ты воображал, папа. Это был грязный век, дешевый и подлый. В ту самую секунду, когда он испустит дух, о нем все позабудут. В двадцать первом веке у нас не будет ваших пакостных проблем. Наши проблемы будут серьезными и сложными.

Зета проследила за медленным сползанием крыши в бушующее море огня.

– Я рада, что увидела это, потому что это мое посвящение. Значительная часть моей жизни пройдет в подобных ситуациях. Твоя жизнь проходит так же. Разница между нами в том, что, когда появляюсь я, люди рады меня видеть. Когда появляется Зета Старлиц, люди принимают ванну, устраивают чистый туалет, начинают нормально питаться, перестают чесаться. Дети прекращают крик. Приходит конец панике и ужасу.

– Ты сказала «Зета Старлиц»? – спросил Старлиц, удивленно приподнимая брови. – Ты станешь Зетой Старлиц?

– Да, папа, я возьму эту фамилию. Так мне хочется. Нельзя же заставлять людей произносить: «Зенобия Б. Г. Макмиллен прилетела со спасательными вертолетами»! «Зета Старлиц» – это то, что надо. Стиль Си-эн-эн, оживляющий и бодрящий. Да еще начинается и кончается с буквы «Z». Разве не здорово?

Старлиц потер жирный, грязный подбородок.

– Как я погляжу, ты видишь себя бюрократкой из гуманитарной организации вроде «Врачей без границ»?

– Правильно, папа. Только очень высокого уровня. Владение девятью или десятью языками, костюмчик от модного дома, медицинская научная степень, почетные ленты и медали от шведских благотворительных комитетов...

– Твой старый папа лопнет от гордости.

Зета вздохнула.

– На самом деле, папа, цель как раз в том, чтобы держаться подальше от тебя. – Она подняла глаза. – Не физически, а в самой удаленной части повествования.

– Понимаю. Рад, что ты мне это сказала, Зета. Очень продуманно и осуществимо. Думаю, все так и будет.

– Как же мне этого добиться, папа? Есть же какой-то приличный способ? До этого я еще не додумалась.

Старлиц покорно кивнул.

– Школа благородных девиц в Швейцарии.

– Что это такое?

– Элитарное европейское учебно-воспитательное учреждение для детей дипломатов и богатых мафиози. Я отдам тебя в дорогой швейцарский интернат. Там тебя научат ужимкам аристократических леди – гордой осанке, игре на скрипке. Дальше – элитное медицинское училище и всякие... как их там... гуманитарные курсы.

– Звучит отлично, папа! Давай начнем немедленно. Переправим наши денежки прямиком в швейцарский банк, без всякой «отмывки» на Кипре.

– Нет, милая. В Швейцарию отправишься ты. Без меня. После этого мы будем видеться уже нечасто. Возможно, мы будем встречаться на Рождество, и то не всегда. По крайней мере, не на Рождество Y2K. Скорее, годом позже. Если я окажусь поблизости. Ну, и иногда на рождественские праздники в следующем столетии. Если я смогу. Во всяком случае, я попытаюсь. И подарю тебе что-нибудь полезное. Идет?