Зэк
Шрифт:
Тра-та-та-та, – тарахтел пулемет, – тра-та-та. Летел белый пунктир, свисала почти до земли расстрелянная лента. По лицу Таранова тек пот вперемешку с дождем. Из пулемета Ивана летели не пули – ненависть. Боец за камнем не выдержал – вскочил и побежал к лесу… не добежал. Упал, засучил ногами.
Картечь срезала елочку метрах в десяти левее от Ивана. Таранов обернулся – стрелял из помповухи,
Волк выронил ружье и прошептал: «сука!» Иван понял это по движению губ. Он нажал на спуск. Пули летели, летели, летели… рвали тело Волка на куски.
Таранов стрелял, пока не кончилась лента.
Он бросил пулемет на землю. Ствол дымился. Дымилась недокуренная Волком сигарета. Таранов подобрал окурок и в две затяжки дожег его до фильтра. Дрожали руки. Солнце поднималось над лесом, зубчатые тени укорачивались. От мокрой травы поднимался парок. Иван достал из кармана фляжку, отвинтил колпачок и сделал глоток из горлышка.
Нужно было взять себя в руки и довести дело до конца.
Собраться, взять себя в руки, довести дело до конца. А времени мало, времени почти нет… Всего в нескольких километрах – город. И – погранзона. Стрельба из пулемета слышна на открытой местности на расстоянии около пяти километров. Лес, разумеется, гасит звук… но нет никакой гарантии, что стрельбу не слышали. Здесь не тайга сибирская. Здесь – густонаселенный Карельский перешеек: дачи, воинские части, турбазы и прочее. Возможно, место бойни не найдут еще сутки… или двое. Но вполне возможно, что через полчаса сюда прибудет взвод пограничников. Или менты.
А сто килограммов героина горят долго, очень долго… не успеть, не сгорит. Или плюнуть на него? Приедут менты – разберутся… или не разберутся… или разберутся и продадут… или найдут не менты. Нет, оставить просто так миллион доз героина нельзя! Невозможно.
Иван бегло осмотрел «поле боя» – трупы! Одни трупы. Он бросил в салон «Нивы» «мосберг» и «УЗИ», сел за руль и задним
…Когда шум двигателя «Нивы» стих, Танцор открыл глаза. Он лежал на земле, придавленный телами толстого финна и Волка, залитый их кровью, с раной в правом боку, под мышкой. Он выбрался из-под тел, сел и обтер рукавом лицо.
Танцор так долго сидел, зажимая левой рукой пустячную свою рану. Его колотило.
Таранов уложил на дно окопчика валежник, вспорол перочинным ножом мешки и высыпал на сушняк миллион доз яда… Сверху навалил еще сушнины. Он не экономил – больше, еще больше… еще! Еще! Он вспомнил рассказ Волка: «…эти чурки меняли героин на лес». Отличная мысль! Героин – на лес! Мне нравится эта мысль. Я тоже обменяю сейчас центнер порошка на куб дровишек. И автомобиль «Нива» – впридачу.
Таранов сел в «Ниву» и наехал на засыпанный ветками окопчик. Под передними колесами захрустело, ветки приминались, уходили вниз. Иван выключил понижающую и загнал машину в окоп больше чем наполовину.
Он вышвырнул из салона оружие и сумку с долларами. В карман сунул флягу и телефон Волка, вылез из машины. Орали в болотце лягушки. Орали сороки… А солнце стояло уже по-летнему высоко. Уже припекало. Иван отошел шагов на десять. С разворота, навскидку вкатил порцию картечи в бензобак. «Ниву» подбросило. Из бензобака жарко полыхнуло вниз. Полетели в стороны горящие ветки. Над лесом заметались сороки.
Иван сел на бревно, отвинтил колпачок фляжки и вылил в рот остатки коньяка. Из окопа вырывались острые языки пламени, густо валил дым. Горела машина, жарко полыхал под ней сушняк. И – горел героин.
Иван Таранов сидел на бревне и глядел на гигантский костер. А дым валил и уходил в бесконечное голубое небо – черный дым… черный… черный…