Шрифт:
Был весенний вечер.
Энергичный красноватый Ленин смотрел на мир с постамента перед Бессарабским рынком; из года в год ему открывалась одна и та же, незаметно меняющаяся картина. Сейчас перед каменным человеком лежала площадь с милицейской будкой, желтый фасад с большими часами «Минолта» — центр большого города; потоком лилась толпа, и потоком шли машины, и таращила пустые глаза разрушенная поликлиника — из года в год так стояла в руинах, ее стыдливо прикрывали щитами, но никак не могли спрятать, и укоризненный
Перед другим фасадом, куда как более художественным — перед красным фасадом Университета — застыл в горькой думе Тарас Григорьевич Шевченко. Поэт раздумывал о будущем своей страны, а потому выражение лица его выдавало глубокую депрессию.
Князю Владимиру, поставленному лицом к Днепру, было куда как веселее. У его постамента играл уличный скрипач — играл всем знакомого, чуть сладковатого «Лебедя» Сен-Санса. Вокруг не было никого, кто мог бы опустить в пустой футляр денежный эквивалент своей к скрипачу благодарности, вокруг вообще никого не было, кроме молодой женщины в поношенной курточке, которая, стоя поодаль, хотела, но стеснялась подойти…
Князь Владимир слушал скрипку и смотрел на реку, на склоны, на Левый берег. А возможно, спал с открытыми глазами; возможно, ему приснилось, что он ученик восьмого класса и что ему задали домашнее сочинение на тему «За что я люблю свой город».
«За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое — Киев древний город со славной историей. Скукотища… Второе — Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями… что там еще? Цирком. Зоопарком. Вот блин. Третье — мое любимое место в Киеве… Если напишу, что „Макдональдс“ возле речного вокзала — точно влепит трояк. Если напишу, что Республиканский стадион — тоже влепит… Напишу, что парк имени Шевченко. Значит, так, пункт третий, мое любимое место в Киеве — парк имени Шевченко…»
Тарас Григорьевич думал, сдвинув брови.
Где-то гудел стадион.
Неподалеку от Шевченко примостился на своей скамье каменный Грушевский, очень похожий на свой портрет с дензнака. Вокруг светились рекламные щиты и нарядные пункты обмена валют; если бы первый президент знал, какой сегодня курс доллара — пошатнулся бы на пьедестале.
Бронзовый кот, невесть зачем поставленный неподалеку от метро «Золотые ворота», принимал ласки от девочки лет четырех — девочка забралась на постамент и нежно гладила «железную кисю».
Гул стадиона накатывал и отступал, подобно прибою.
«За что я люблю свой город. Сочинение ученика восьмого „Б“ класса Шубина Евгения… Абзац. Киев — мой родной город. Ему уже больше полутора тысяч лет… Полу-тора… Или „полутара“? Напишу — почти две тысячи лет. От него не отвалится…»
Залитый светом стадион казался продолговатым блюдцем, до краев заполненным страстями.
У кромки поля гарцевал, захваченный игрой, мальчик лет тринадцати — сейчас, если мяч вылетит за кромку, он быстренько подаст любимому футболисту другой, запасной. И сразу же погонится за укатившимся — еще секунду назад этот мяч
Мальчик гарцевал у края поля — но ему казалось, что это он бежит сейчас по траве. Что это он подкатывается, отбирая мяч, что это он несется в прорыв, что это он в падении бьет по воротам…
«Какой прессинг, — озабоченно бормотал комментатор. — Как прессингуют гости… Сборная Украины пока не производит впечатления… Чувствуется разница в подготовке игроков киевского „Динамо“ и игроков других клубов… Атака гостей! Опасно, как опасно… Шовковский успевает отбить мяч на угловой… Какое напряжение! Отборочный матч чемпионата мира… Внимание…»
Озабоченно хмурился Тарас Григорьевич — на этот раз, очевидно, его обеспокоил угловой.
«Наши перехватили инициативу… Яшкин… Контратака… Ребров с мячом! Пас Шевченко! Шевченко… выходит… обводит… проходит… Гол!!»
Ветер эмоций пронесся по вечернему городу.
«Шевченко» — сияла надпись на табло.
На поле футболисты, устроив кучу-малу, обнимали своего форварда. Сиял от счастья мальчик, подающий мячи, вопили трибуны… А Тарас Григорьевич Шевченко отвлекся наконец от тяжких дум — казалось, он приподнял насупленные брови и чуть повернул голову в сторону стадиона.
— Шевченко! — радовался комментатор. — Какой удар!
Вокруг стадиона лежал вечер, еще прохладный, но уже остро пахнущий весной. Очень темный, кое-где сдобренный фонарями, райский вечер для целой армии киевских влюбленных…
Впрочем, не весь Киев свихнулся на сегодняшнем матче. Скрипач на Владимирской горке опустил инструмент, и его единственная слушательница сочла возможным приблизиться:
— Добрый… вечер. Спасибо вам большое, я каждый раз прихожу вас слушать… и…
— Спасибо вам, — вежливо ответил музыкант. — Я вас запомнил.
— Вы знаете, я по профессии далека от музыки… Я врач. Но я иногда хожу в филармонию… мне есть с чем сравнивать…
Музыкант чуть смутился:
— Видите ли, то, что играется на улице… это не совсем серьезно.
— Да-да, я понимаю. Может быть, вы могли бы сыграть для меня… что-нибудь… что вы считаете серьезным?
Музыкант некоторое время колебался. Потом поднял скрипку, и каменный Владимир получил возможность прослушать «Вокализ» Рахманинова. И они внимали — каменный князь безучастно, зато женщина в курточке — завороженно.
«Абзац. Кроме того, Киев очень красивый город. Он расположен на живописных склонах Днепра… Хм. На живописном правобережье, на живописном Левом берегу… Река Днепр очень живописная… Надо зачеркнуть. Напишу „красивая“. Так. Символом Киева является ветка каштана, а это очень живописное… красивое… ну как сказать?! Хорошее… полезное дерево. Из плодов каштанов делают лекарства… Ну блин! Нет. Символом Киева является ветка каштана, каштаны красиво цветут на Крещатике… От блин.
Задолбался совсем. Заколебали».