Зеленая
Шрифт:
Я просила научить меня всему, чтобы потом я чувствовала себя в безопасности на улицах города. Танцовщица охотно учила меня прятаться, убегать и обороняться. О нападении речи не было. Меня никто не должен был бояться.
Наконец, в следующее новолуние, мы снова встретились у гранатового дерева. Сгустился холодный туман — лето заканчивалось. Я соскользнула вниз в своем черном наряде. Танцовщица уже ждала меня под деревом, как всегда. Прежняя наша близость так и не вернулась, однако она по-прежнему относилась ко мне с состраданием. Я жаждала большего, но на первых порах и сострадания было
Танцовщица легко положила руку мне на плечи:
— Ты готова?
— Да. — Я широко улыбнулась.
— Нет, — возразила она, тоже улыбаясь, — ты еще не готова. Никто не знает, готов ли он к следующему шагу; все просто шагают вперед, когда приходит время.
— Тогда нам надо двигаться вперед!
— Лезь на стену! Считаю до десяти!
Я побежала, как будто земля горела у меня под ногами.
Позже в ту ночь я достала свой воображаемый шелк и нашила на него еще один колокольчик. Потом долго рассказывала себе сказку на своем родном языке — о девочке, которая плавала в канавах или играла под брюхом буйвола по имени Стойкий. Только он, бесконечно терпеливый буйвол с большими карими глазами, не предал меня — не умер и не отослал прочь. Мне было больно оттого, что не хватало слов на родном языке и давались они мне с трудом. Я понимала, что не виновата. Мой словарный запас на родном языке очень скуден не потому, что я глупа и ленива. Просто Федеро увез меня из родного дома в очень раннем возрасте. И все же мои пробелы в знаниях очень меня удручали.
Огорчившись, я плакала в подушку. Подушка глотала мои слезы, а потом — и обрывки мыслей, которые вертелись в голове.
Через несколько дней я сидела в саду с госпожой Тирей; я сдернула с глаз повязку, чтобы проверить, хороший ли выбрала плод. То, что началось несколько лет назад как жестокая забава, превратилось в интересную игру. Когда я в очередной раз закрыла глаза повязкой, скрипнула створка ворот. Кто-то толкнул ее с той стороны.
Мы обе посмотрели на входящего Федеро.
В тот день он был одет как благородный городской купец. Госпожа Леони недавно начала учить меня распознавать значение шляп, перьев, шарфов и булавок — с их помощью легко определить происхождение и общественное положение владельца. Правда, фасоны одежды и аксессуары подвержены веяниям моды, поэтому все они часто меняются.
Два павлиньих пера, перекрещиваясь, ниспадали слева с фиолетовой фетровой головной повязки — такой же, как и лацканы его пиджака. Под пиджаком я увидела кремовую рубашку, которая застегивалась слева направо, с небольшим воротником, который застегивался на три серебряные застежки. Темные брюки из алтамского твида в елочку сужались книзу; отвороты открывали темно-красные кожаные полусапожки. Через плечо был небрежно переброшен темно-синий, почти черный, шарф.
Я подумала, что Федеро выглядит довольно глупо, хотя весь его наряд свидетельствовал о высоком положении в обществе.
— Здравствуй, девочка! — Федеро сухо кивнул госпоже Тирей. — Как успехи кандидатки?
— Я представлю отчет в надлежащий срок. — Госпожа Тирей злобно покосилась на меня. Ей не хотелось, чтобы я слышала их перепалку.
Склонив голову, я ждала. Что от меня понадобилось
— Я бы хотел немного побеседовать с девочкой, — многозначительно сказал Федеро.
— Если я понадоблюсь, я буду в гостиной. — Госпожа Тирей вперевалочку зашагала прочь; гримаса на ее перекошенном лице не сулила мне ничего хорошего.
Я стиснула руки, когда она скрылась в тени крыльца. Я давно поняла, что Федеро и Танцовщица зачем-то вступили в сговор ради меня. Я не понимала, с какой целью — правда, тогда почти вся моя жизнь казалась туманной.
Федеро опустился на одно колено и сказал:
— Я уезжаю… надолго. Возможно, меня не будет год или больше.
Я кивнула.
— Говори, девочка. Я ведь не принадлежу к числу твоих мегер-наставниц со злобными лицами и кашей вместо мозгов.
— Счастливого пути, — сказала я. Хотя я не хотела быть с ним грубой, не хотела спорить с ним, я могла думать только об одном: о дне, когда он купил меня у папы. Неужели он уезжает, чтобы купить еще девочек, едва научившихся ходить?
— Мне говорили, ты делаешь успехи.
— Мне нравятся танцы.
Его ответная улыбка подсказала мне, что я ответила правильно.
— Превосходно! Я почти ничем не могу тебе помочь, но я радуюсь твоим достижениям. Кое-кто другой… точнее, другая… может сделать для тебя гораздо больше.
— Я сожалею о том, что нагрубила ей… и тебе.
На миг лицо у него вытянулось, опечаленное воспоминаниями.
— Выслушивать горькую правду тяжело, но грубостью я бы ее не назвал. — Он дотронулся пальцем до моего подбородка, как будто хотел снова склонить мою голову набок и внимательно осмотреть меня. — Все мы ходим туда-сюда за решетками, все сидим в клетках.
— Твоя клетка — весь мир, — в досаде возразила я, хотя не собиралась бить его наотмашь.
— Весь мир — клетка для всех. Только у одних мир больше, а у других — меньше.
С этими словами Федеро оставил меня. Перед уходом он еще немного поговорил с госпожой Тирей. Я же стала плодосъемником снимать с дерева последние в том сезоне гранаты.
Следующая вылазка с Танцовщицей задала тон всему, чем мы с ней занимались зимой. В ту ночь она впервые взяла меня с собой за стену, и мы заглянули в один из пустующих домов Управляющего. Мы медленно поднимались по пыльным лестницам, останавливаясь через каждые два-три шага, чтобы замести за собой следы, и ждали, пока уляжется пыль. Урок стал для меня настоящим открытием, ведь госпожа Тирей в буквальном смысле вдолбила в меня, что пыль — это враг. А в брошенном доме пыль стала другом, который отлично скрывал наши следы.
Несмотря на то что приходилось то и дело останавливаться, наверху мы очутились меньше чем через десять минут. Передо мной раскинулись покатые крыши, дымовые трубы, башенки с врезанными в них окошками, водосточные трубы с отдушинами, прикрытыми металлическими карнизами… Короче говоря, вся округа. Легко можно было представить, что я дома и смотрю на родные рощи. Только здесь вместо деревьев повсюду были металл, дерево и кирпич.
— Здесь крыша плоская, — сказала Танцовщица. — Если по ней бежишь, легко можно споткнуться и загреметь. И тогда тебя заметят.