Зенитчик-2
Шрифт:
Тряпкой оказалось вафельное полотенце. Кроме него нашлись круглая коробка с зубным порошком, целлулоидная мыльница с обмылком, расческа, зубная щетка, опасная бритва, маленький стаканчик, чашечка для взбивания пены и помазок. Мыльно-рыльные я решил оставить себе, а документы и письма надо бы передать куда надо, не то погибший так и будет пропавшим без вести числиться. И те, кто с ним ехал тоже. С другой стороны, таскать с собой такую телегу… Позже придумаю что-нибудь. Я запихал все, кроме писем и документов, обратно в сумку. Надо бы ногу посмотреть.
Осмотр ничего нового не принес. Огромный иссиня-черный синяк, по краям просто
Когда стемнело, пришел Евграфыч, принес воды, той же болтушки на ржаной муке и хлеба, на сей раз уже домашней выпечки, заводской, похоже, закончился.
— Ну как ты тут?
— Да ничего, нормально. Фрицы вот только нервируют.
— Привыкай. Мы под ними полтора года прожили. Только порадовались — свои пришли, а они опять драпать. И долго нам еще терпеть, спрашивается?
Дедок вопросительно уставился на меня.
— До осени, — ляпнул я, и тут же понял, что надо как-то выкручиваться. — В крайнем случае, до зимы.
— И с чего это ты взял, что до осени?
К этому вопросу я был готов.
— С того. Летом фрицы навалятся, нас отожмут, осенью мы им накостыляем, зимой погоним. Так что к следующей зиме освободим вас от супостата.
— А сейчас у нас на дворе что?
— Конец февраля, — осторожно ответил я, чуя подвох.
— Стало быть, зима?
— Зима, — я понял, куда клонит дед. — Но это временные трудности…
— Временные? Ага…
Пока возникла пауза, я решил перевести разговор на другую тему.
— Что немцы на хуторе делали?
— Как всегда, куры, яйки, млеко.
— Нашли?
— Ага, щ-щас.
За полтора года хуторяне оккупационные порядки изучили на отлично, потому что двоечники в этой школе долго не жили, поэтому беглый обыск, учиненный проезжавшими штабистами, никаких результатов дать не мог по определению.
— Значит, тайник надежный у тебя есть?
Полувопросительно, полуутвердительно произнес я.
— А что? — насторожился Евграфыч.
— Документы спрятать надо. Сможешь?
— Какие документы?
— Офицера убитого.
— Офицера?
— Евграфыч, ты часом не еврей? Что ты мне все вопросы задаешь? Ты мне прямо скажи: спрячешь или нет? И не зыркай на меня так, офицерские звания в Красной армии еще в январе ввели…
— Брешешь?!
— Собаки брешут, а тебе, считай, приказ верховного главнокомандующего довожу.
— Не может быть!
— Может, может. Ну так спрячешь? Когда наши окончательно придут, власть советская установится, ты их в военкомат, нет, лучше в милицию отнеси, скажи — погиб. Пусть родственникам сообщат. Отсюда километров десять, «виллис» — это автомобиль такой, прямым попаданием разбило. Офицер этот выпрыгнуть успел, да далеко не ушел, там и помер. А начнут неудобные вопросы задавать — вали все
— Ладно, давай.
— Вот, удостоверение, командировочное, личные письма. А сумку я себе возьму, мне она сейчас нужнее, чем ему. Да, вот еще, сигареты, импортные.
— Импортные?
— Ну не наши, американские.
— Мериканские…
Дед пытался рассмотреть пачку в слабом лунном свете. Пока он рассматривал, я быстро добивал им принесенное.
— Давай посуду, пошел я.
Евграфыч потопал обратно к хутору, а смотрел ему вслед и думал: ради абсолютно незнакомого человека этот старик рискует собой, своей женой, снохой, внуками. А смог бы я так? Не знаю. Если честно, то, скорее всего, нет. А его внуки, если выживут, еще долго будут писать утвердительный ответ в графе «находился на оккупируемой территории?».
Ночь и следующий день прошли спокойно, немцы больше не появлялись и я расслабился. Даже некоторое удовольствие начал получать от возможности просто лежать и ничего не делать. Правда температура в помещении болтается около нуля, а под спиной не мягкий диван, а куча старой соломы и вместо телевизора настежь распахнутые ворота, в которых ничего не меняется. Зато воздух свежий и… Нет, кроме постоянного пребывания на свежем воздухе, других положительных сторон своего положения я не нашел. Как ни крути, а вскоре предстоит мне марш на несколько десятков, а то и сотню-другую километров, в одиночку, с больной ногой, да еще по территории, где большая часть встречных хочет меня убить или взять в плен. А пока есть возможность просто поваляться и я ею пользуюсь вовсю.
Когда стемнело, меня навестил Евграфыч и, глядя как я набиваю желудок, сказал.
— Уходить тебе надо. Самое позднее — следующей ночью.
— Чего так?
— Чую скоро тыловые германцы придут, тогда поздно будет.
Причин не доверять чутью старика у меня не было, и я согласился.
— Завтра, так завтра.
— Я тебе харчей на дорогу соберу, — пообещал Евграфыч и ушел.
Жизнь внесла свои коррективы в мои планы — покинуть свое убежище мне пришлось несколько раньше и налегке. Не совсем, точнее, налегке, один только ППШ на пять с лишним кило тянет, но без обещанного продовольствия и с наполовину пустой флягой. Или наполовину полной, это как смотреть. До темноты оставалась еще пара часов, когда в амбар влетел Евграфыч.
— Беги, паря, немцы!
— Далеко?
— Кум сказал, уже к хутору подходят.
Схватив автомат и сумку, я выскочил наружу. Выскочил это, конечно, громко сказано — правая нога еще существенно ограничивала мою подвижность. Старик уже направлялся к дороге. Для своего возраста он двигался довольно шустро или был моложе, чем казалась мне.
— Прощай, Евграфыч! Спасибо за все!
Старик только рукой махнул. Я завернул за угол, теперь со стороны хутора меня не увидеть. Как смог подготовился — повесил сумку на плечевой ремень под анорак и завязал все завязки на нем. Если идти по снегу, то получится очень медленно и первый же, кто посмотрит в мою сторону, наверняка меня заметит. И тогда я пополз. Медленно, проваливаясь в снег и стараясь уберечь оружие. Полз, оглядывался, отдыхал и снова полз. Не могу сказать, сколько прошло времени, я потерял ему счет, но уже начинало смеркаться, когда оглянувшись, я увидел на белом фоне четыре темно-серые, почти черные фигурки, направлявшиеся к заброшенному амбару. Фрицы все-таки решили обследовать его.