Зеркало ночи
Шрифт:
Матвей узнал этот голос: покойница тетя Груня заступалась за него…
– Он мне, убогой, за сына был, а кто я ему – никто, считай. Он сам пострадавший, вот и к людям сочувствие имеет. Нету его вины!
– Знаешь ли ты, – продолжал неумолимый Голос, – что в этом мире положен предел человеку?
– Я в это не верил.
– И ты хотел переступить предел?
– Хотел.
– Виновен! – прогремел Голос, и снова подхватило стоустое эхо: «Виновен! Виновен!»
Но сразу два знакомых голоса смешались в один:
– Он гений! – кричал Ренат.
– Он гений! – кричал Никич.
– Он выше других людей, он неподсуден! – кричал Ренат.
– Для
– Знаешь ли ты, – сказал Голос, – что в мире людям даны законы?
– Они мне не нравятся.
– Знаешь ли ты, что человек не может знать будущего?
– Твой мир несправедлив! Он страшен, – закричал Матвей.
– Мой мир неизменен, – ответил Голос, и Матвею почудилась в нем усмешка.
– Нет! – опять закричал он. – Мы изменим его! Он будет, будет справедливым!
– Кто это «мы»? – с презрением спросил Голос.
– Люди! – Матвей охрип от крика.
– Люди? Ты пробовал изменить Закон, и что из этого вышло?
Матвей поник.
– Молчишь?
Он не смог ответить.
– Виновен! Виновен! Виновен! – с нарастающей силой говорил Голос, и эхо вокруг зашумело как буря. И вдруг – сквозь гром и гул – чисто пробился тоненький голос, и Матвей сжался.
– Не верь, мой дорогой, мой бирюк, не верь им. Я ни в чем не виню тебя, а значит, ты прав и ничего не бойся. Я всегда с тобой и люблю тебя…
В наступившей тишине он услышал еще один голос – дальний, улетающий:
– Не верь им, сынок, ты ни в чем не виновен…
Матвей ощутил, что вязкая темная масса исчезла, он стоял один под черным звездным небом. Ни звука, ни ветерка не было в зимнем этом мире…
И внезапно словно властная рука сдернула черный ветхий покров, и за ним над всей землей открылось настоящее небо, нестерпимо блистающее небо из одних звезд.
…И тогда он вскочил с топчана, будто его толкнули, и долго сидел, мотая гривастой головой, тер лицо руками. Он понял этот сон, легко раскодировал его: оправдания душа ищет, вины своей не приемлет. Ах, как не хочется быть виноватым, ах, как хочется быть чистым и святым, хочется оправдать и благословить себя, хочется, значит, бежать, искать академика, все открыть ему…
– Сволочь ты, Матвей Иванов Басманов, – сказал он себе и похромал на крыльцо.
Ночь и вправду была ясная и звездная. Тихая ночь, благая.
Но наяву Матвей не хотел и не ждал прощения.
А может быть, сон пророчил иное, совсем иное?
– «И только и свету что в звездной колючей неправде», – прошептал он строчку и вернулся в дом.
XIII
…Заливисто, весело лаял Карат, и Матвей увидел у крыльца Ядвигу Витольдовну.
– Добро пожаловать! Неужели опять телевизор?
– Нет, нет, не беспокойтесь, уважаемый Матвей, – ответила старуха, осторожно поднимаясь по ступенькам. – Телевизор работает прекрасно. И вот я решила поблагодарить вас за труд. Я принесла вам свой пирог. О, это особый пирог, со сливками и орехами, его научила меня делать моя мама почти семьдесят лет тому назад, в Варшаве.
– Стоило ли беспокоиться, Ядвига Витольдовна, – засмущался Матвей.
– О, чрезвычайно стоило и непременно! С одной стороны, – говорила она, ставя пирог на стол, – вы очень заслужили награду. А с другой – я вдруг подумала, что скоро умру и вкус маминого пирога никто на свете не будет помнить. А вы человек молодой, вы проживете долго и через много лет скажете
– Непременно скажу! – ответил он с набитым ртом.
– Тогда я довольна, – улыбнулась Ядвига и отщипнула от пирога. – Да, хорошо, – оценила она. – Знаете, у настоящих хозяев считается моветоном хвалить свои кушанья. Надо всегда говорить, что вышло плохо и тебе просто стыдно ставить это на стол, но ничего другого, к сожалению, нет. Я тоже так когда-то говорила. Но сейчас я скажу честно: пирог удался. Потом я как-нибудь еще раз сделаю – чтоб вы получше запомнили и все рассказали там… Ах, уважаемый Матвей, все так быстро проходит! Я это слышала в юности от стариков, но, конечно, не верила им, ведь у меня были такие длинные дни! Утром я занималась с учителями французским языком и танцами, потом непременно в открытой коляске каталась по Аллеям Уяздовским, у парка Лазенки, потом были свидания в парке, потом обед у отца, и там всегда было много интересных людей, потом – опять свидания, театры, балы, милые уютные суаре – так много всего! А потом действительно все так быстро прошло – и юность, и зрелость, и семья, теперь вот старость проходит… Вы еще не замечаете?
– Нет, пожалуй. Сейчас моя жизнь тянется как тянучка – длинная, скучная, тягомотная, вся одинаковая…
– О, это ненадолго! Это маленькая пауза в жизни, люфт-пауза. А потом снова дни понесутся, не успеете оглянуться – двадцать первый век… Да, кстати, уважаемый Матвей, у меня к вам маленькая просьба, очень легкая…
– Бога ради! Для вас, Ядвига Витольдовна, я все, что могу, хоть трудное, хоть легкое…
– Очень легкое, – с улыбкой продолжила старуха. – Покажите мне вашу Машину.
– Машину? – удивился Матвей.
– Да, мне интересно. Уважьте любопытную старую женщину.
– Я, собственно… пожалуйста, – он опешил и не сумел сразу отказать.
– Только она на чердаке, туда лестница крутая, вам не трудно подняться будет?
– Почему же? Я еще вполне бодрая женщина, я хожу осторожно, с палкой, не падаю, – с толикой гордости ответила Ядвига.
– Идемте, – покорился Матвей.
– …Так вот она какая, – старуха осторожно потрогала панель Машины.
– Довольно простая, как телевизор… Я думала, она намного больше…
– Увы, – развел руками Матвей.
– Вот что – я хочу попробовать! Сюда садиться? – старуха решительно указала на кресло.
– Нет, нет, нельзя! – всполошился Матвей и загородил кресло руками.
– Отчего же, уважаемый Матвей? Мне-то что угрожает? Неужели вы думаете, что я расстроюсь, если увижу это черное пятно? Я давно готова умереть, совсем не боюсь смерти и знаю, что могу умереть сегодня, завтра. Я совсем спокойно этого жду. Но вдруг я проживу еще 17 лет? Мне будет 94 – ведь так бывает. Тогда я буду жить сейчас немного по-другому: отремонтирую дом, буду больше следить за собой, чтоб совсем не развалиться к тому времени, обязательно куплю собаку, я ведь люблю собак, но уже три года без собаки, потому что они, бедные, так привязываются к хозяевам, а потом совсем не могут без них жить… Ну дайте, дайте, – Ядвига нетерпеливо отвела руки Матвея от кресла и села.