Зеркало
Шрифт:
– Ты ничего не видел.
– Туська...
– он набрал дыхания.
– Тетку твою...
Она, не дослушав, бросилась к дому. Двое в форме удерживали тетку, а та цеплялась за перила балкона и кричала:
– Настя! Настенька! Беги!
Поспешно захлопывались открытые по случаю жары окна.
– Это он, - подумала Туська.
– Это он, предатель!
– и бессильно погрозила кулаком спрятавшемуся за кронами высоких тополей дому. Хотелось плакать и очень хотелось есть. Туська с тоской вспомнила о теткиных
Ей повезло: никто не стал особо приглядываться, и автомат оказался исправным, сработал с первого раза, но услышав в трубке знакомое "Але!", Туська разрыдалась.
– Ника! Что там? Что там такое?!
– басовито вмешался отец и, похоже, забрал у мамы трубку.
– Ничего не слышно.
В мембрану подули и постучали:
– Анастасия, это твои фокусы? Анастасия!
Туська так ничего и не сказала, потому что какой-то парень стал пристально всматриваться в нее через стекло. Аккуратно повесила трубку на рычаг, вытерла слезы. Что делать?
Сельма, подумала она. Хорошо, если Сельма в городе. Парень утратил к Туське всякий интерес, но и она забыла про него, едва оказавшись на улице. Влезла в полупустой троллейбус, прикорнула на пыльном теплом сиденье. Сельма вела у них эстрахорнский, а еще театр, и походы - все-все-все. И не надевала на себя "маску стервы", как выражается психологица. К ней можно было прийти с любым, она понимала.
Туська едва не прозевала остановку, выпрыгнула в последний момент, подумала, что это плохо, ее могли заприметить, но потом решила, что все слишком сонные от жары, чтобы обращать на кого-то внимание. Прижала руку к животу, который холодило зеркальце, и ей стало спокойнее.
Сельма открыла, сказала обычным голосом:
– Настя? Очень хорошо. Проходи.
Но в глубине длинных глаз поселилось удивление.
– Я обедаю. Будешь?
Туська быстро закивала.
Смывая с рук земляничную пену и вытирая их розовым махровым полотенцем, она изумлялась, что ничто не изменилось, что все та же ласковая и покойная жизнь вокруг и отчего же ей хочется спрятаться, забиться в угол, и те двое в форме, оторвавшие тетку от перил, а Гематоген... Минька его покормит, или забудет, он ненадежный, этот Минька...
– Сельма, тетю арестовали!
Она рассказывала, глотая слезы и путаясь в словах, а Сельма слушала, знакомо подпирая рукой подбородок, и в ее глазах виделись Туське внимание и сочувствие.
Туська кончила и замолчала. Сельма положила ей руку на плечо, и Туська стерпела - Сельме позволялось многое. А больше всего хотелось уткнуться в горошковый халатик и, чувствуя себя под защитой, заплакать. И оттого слова Сельмы были, как удар.
– По-моему, ты должна отдать зеркало.
Туська молчала, приоткрыв рот. А Сельма говорила, и слова ударяли,
– Понимаешь, иногда так бывает. Это долг, и ничего не изменишь. Ты уже взрослая, ты должна понимать, что жизнь человека дороже зеркала.
– Но это несправедливо! Я не больная, и она не больная. Я докажу!
Она стряхнула руку Сельмы, вскочила.
– Ты веришь мне?
– Я?.. Да-а..
– Тогда послушай. Тетю надо спасти. Правильно?
Туська покорно кивнула.
– А для этого надо вернуть зеркало. И чем скорее, тем лучше. Объяснишь, что маленькая, перепугалась...
– Я не маленькая!
Сельма тряхнула плечом:
– Неважно. Если хочешь, я позвоню, все объясню. Прямо сейчас.
Она направилась к прихожей.
– Нет!
Когда Сельма обернулась, в глазах было все то же холодное удивление:
– Ты не хочешь? Но так нужно!
– Кому - нужно?!
– она кричала на учительницу, которую любила... когда-то любила, уточнила Туська, в прошлой жизни. Которой нет.
– Кому нужно-то? повторила она тише.
– Кому?
– Твоей тете. Чтобы ее выпустили... из изолятора. Ведь ты ее любишь?
Туська проглотила комок:
– Но ведь оно последнее. В городе. В стране. А может, на земле.
– Ты в это веришь?
– А вы... верите, что зеркала несут зло?
Она смотрела в коричневые глаза Сельмы и думала, что будет, если та солжет.
Или ничего не будет, потому что взрослые всегда лгут, а им никогда ничего не бывает? Даже самые лучшие...
– Я не знаю. Честное слово, не знаю. Но надо позвонить. Так будет лучше...
– Оно красивое. Из Юр-Тогосского серебра. Очень старое.
– Мне хотелось бы посмотреть, - сказала Сельма тихо.
– Можно?
– У меня его нет, - легко солгала Туська.
– Я его спрятала. За гаражи. Принести?
В глазах Сельмы что-то мелькнуло.
– Нет. Тебе опасно. Я сама. Только ты объясни подробно, где искать. А сама жди меня. Поешь. После позвоним. Ведь тебя будут искать. Вечером объявят по "ящику". И фотография у них наверняка есть. А ты не сможешь долго прятаться.
Туська кивнула. В этом Сельма была права. И все равно она сдаваться не
собиралась.
– Ну, я пошла.
Туська подождала минут пять после того, как хлопнула дверь. Суп, пусть и остывший, пах так, что голова шла кругом. Но Туська не стала есть, взяла только кусок хлеба и, на ходу запихивая в рот, вылезла в окно.
Толстый мальчик шел по улице и уплетал мороженное - со вкусом и знанием дела - выедал сливочную начинку, подольше сберегая шоколад. У Туськи слюнки потекли. Если мальчишка так произдевается еще минуту, она выскочит, стукнет его и отберет мороженое. Но мальчишка ушел. Зато к кустам, где она пряталась, подошел пес и стал нюхать воздух.