«Zero»
Шрифт:
— Я наслышан об этом фильме. Он давно в нашей сети. У нас в Америке. Правда, я не стал смотреть. Честно говоря, совсем не хотелось…
Гарольд всё время ерошил ёжик белокурых волос, будто стряхивая паутину со своей прекрасной целомудренной головы.
— И что из этого? — не выдержала я, стараясь не смотреть на Гарольда.
Мне было в тягость молчание, нависшее над столом с неубранной посудой, куском увядающего торта и недопитой минералкой в стаканах. Терпеть не могу такого безмолвия. Всё, что угодно, но только не тишина. Лучше вдребезги разругаться. Потом разберёмся. От Гарольда я ждала главного — опровержения. А не едва прикрытого вежливостью надменного скепсиса, как у моего мужа. Я хотела
Увы, я так и не дождалась опровержения. Гарольд уселся за стол и налил себе ещё полный бокал сладкого вина. Осушил его залпом. В один присест. Утёр губы тыльной стороной ладони. Наконец произнес:
— Лучше бы я этого не видел. Одним словом — жесть.
Джинни тихо встала у него за спиной и обняла мужа за плечи.
Джинни говорила, глядя мне в глаза:
— Я хорошо знала отца школьного товарища Сеймура. Мы подружились. Он был женат во второй раз. Я тоже замужем второй раз. Первый брак распался. Жена не хотела иметь детей. Со мной та же история. Мой первый муж, так же, как и его первая жена, считали, что не надо рожать детей. Использовали одни и те же доводы. Убеждали себя. Мир на грани катастрофы. Кругом одни опасности. Всё так непонятно. Будущее под угрозой. Наша страна ведёт одну войну за другой. Зачем рожать и поднимать на ноги детей? Всё равно их убьют. Не на войне, так во время террористической атаки. Или какой-нибудь камикадзе взорвёт себя рядом. Я очень хорошо помню тот день, когда мы наперебой рассказывали друг другу, как нам тяжело. Нам обоим хотелось жить наполненной жизнью.
Как-то раз мы пошли на прогулку в парк. Я взяла Сеймура и Билли. Так звали школьного товарища моего сына. Обоим было по четыре года. Мальчики играли в песочнице. Закапывали, потом раскапывали игрушки. Нам было хорошо в тот день. Мы почувствовали взаимную симпатию друг к другу. Разговаривали о жизни. Мы оба решили расстаться со своими супругами. Хотели избавиться от их депрессии. Бесконечных причитаний о грядущих несчастьях. Мы оба верили в человеческий разум. Думали, что, в сущности, все люди стремятся к добру, и человечество сумеет защитить себя от грядущего хаоса. Через год отец Билли погиб. Он выбросился из окна. Девяносто седьмой этаж первой башни ВТЦ. Он там нашёл работу.
— В тот день, ровно за год до события, когда я встретила отца Билли, он временно был без работы, — продолжала Джинни. — Компания, в которой он работал, уволила менеджеров по сокращению штата. Конечно, он здорово переживал. Не то слово. Но убеждал меня, что, в сущности, рад своей неожиданной свободе. Ведь у него появилось свободное время на малыша. Отец Билли говорил: «Вот выйду на пенсию и стану работать с детьми. Неважно, кем — воспитателем, массовиком-затейником. Буду играть с детьми. Общество можно изменить через детей». Его взяли на работу в ВТЦ. И он погиб. Через три месяца. Когда он получил работу, я больше ни разу не видела его в парке. Да и у меня не было времени для прогулок. Последний раз мы встретились на детском утреннике. Сеймур был котом, Билли мышонком.
Джинни замолчала. У неё не было сил говорить. Никто не проронил ни слова. Гарольд и Джинни не хотели садиться со мной в машину. Пришлось уговаривать. Наконец, они согласились. Весь путь от дома до гостиницы мы ехали в молчании. Что ж, всё выглядело вполне естественно. Мы боялись разбудить детей. Выходя из машины, Джинни и Гарольд взяли детей на руки. Гарольд прижал Сеймура к груди. Высокий мальчик. Ноги волочились по полу. Мы с Джинни взглянули друг другу в глаза. Таким бывает взгляд только у людей, вместе переживших боль. И вдруг я всё поняла. Джинни заметила это. Отец Билли был её настоящей любовью.
— Я рада, что мы
И это были не пустые, сказанные для приличия, слова.
По возвращении домой, я не стала ложиться, а принялась убирать со стола. Пыталась войти в ритм повседневной жизни. Но сейчас привычные движения показались мне таинственным ритуалом искупления. Я чувствовала себя раскаявшейся грешницей. Какая-то невысказанная тревога теснилась в груди. Буквально физически я ощущала её тяжесть.
«Не надо было устраивать просмотр, — продолжала я разговор сама с собой. — Жить с горем и без того тяжело. Надо научиться оставлять его за порогом. Нет лекарств, чтобы вылечить от горя. Нет такого хирурга, который бы удалил его скальпелем. А фильм при всей своей взрывной силе вопросов, остающихся без ответа, только усугубляет горечь страданий. Зло загоняет твою боль внутрь. Отягощает подозрениями всё, что казалось судьбой. С тех пор, как я посмотрела этот фильм и показала его своим гостям, меня не покидает страх. Какой-то телесный недуг. Неизлечимая болезнь».
Покончив с уборкой, я закурила сигарету и присела на диван в гостиной.
Предстояло пережить наступившую ночь. Не из-за угрызений совести, а потому, что ночь — самое опасное время суток. Особенно, если на душе скребут кошки. Вот снова закурила. Мысли путались. Я пыталась отыскать в их клубке ту логическую нить, потянув за которую, можно было бы внести ясность в события дня.
Четыре часа утра. Я всё ещё сижу с отяжелевшей от воспоминаний головой. На ум приходит моя юность. Членство в компартии. В восемнадцать лет черта — вступление во взрослую жизнь. Первая поездка в Соединённые Штаты. Помнится, была открытка, которую я вклеила в дневник. С дневником я не расставалась ни на минуту: «It has been such a long travel, that I've forgotten where I was going» — написала я по-английски. — «Такое долгое путешествие, что я забыла, куда еду». Тогда мне и в голову не приходило, что, быть может, речь идёт о всей моей жизни.
И вот я уже на полпути. С точки зрения арифметики я уже преодолела первую часть: «Земную жизнь пройдя до половины». Но так до сих пор и не поняла, почему в человеческом сердце есть место для индифферентности. Организовать кровавую бойню во имя оправдания войны! Убить одного, чтобы затем убить многих! Как вообще такое возможно? Неужели всё это наяву? Или мы имеем дело с бредом? Безумство вскармливает невежество. Наподобие эпидемии оно растёт вширь. Вместе с ним возрастает и страх.
Когда наконец мы с бессонницей решили перебраться в спальную комнату, за окном светало.
Муж включил ночник, как только я закрыла за собой дверь.
— Ну наконец-то, — ласково пробормотал он.
— Не спишь?
— Как, по-твоему?
— По-моему, что?.
Я нырнула под оделяло в поисках привычного тепла. Сначала согреться, потом заснуть.
Муж понюхал воздух:
— Курила?
— Одну.
— Не ври, не меньше трёх.
— Три…
Я закрыла глаза. Но чувствовала — муж не спит. Мышцы напряжены. Кстати, он всегда доволен, когда не спит и мышцы напряжены. Казалось, хочет сказать этим: «Думаешь, я бесчувственное животное? Ошибаешься, я не такой, как все».
Потом он скажет об этом своими словами:
— Сегодня не спится, даже старым медведям-выпивохам.
Я улыбнулась, не открывая глаз:
— Ты всё равно не поверил в фильм?
— Но это же не символ веры, пассионария!
Я присела в постели:
— За ужином ты, кажется, всё расставил по своим местам.
— Не хотелось мучить американцев.
— Почему? Они же не голосуют за республиканцев…
— Ну и ты вроде не совсем дура.
— Вроде нет.
— Тогда перестань говорить глупости. Американцам приходится труднее, чем нам.