Zевс

Савельев Игорь

Кириллу же не пришлось соваться для приветствия в темноту салона: Яна сама ловко выскочила с водительского места, зачем-то даже схватилась за ручку чемодана, прежде чем они обнялись и поцеловались; Кирилл долго стоял, прижимая ее к себе, с волнением ощущая живот через ее пальто и собственную куртку; затопленный нежностью до самых глаз, он погладил этот живот.

– Он

стал больше, да, – засмеялась Яна, и они снова поцеловались.

Сзади сигналили. Торопливо покидав вещи, они продолжили разговор уже в машине, еще и подождав, пока Яна аккуратно, озираясь, выведет их на большую дорогу.

– В руль еще не упирается?

– Я не перестану водить, не надейся, – она снова смеялась. – А ты потренировался в Париже?

Кирилла перекосило, прежде чем он понял, что она имеет в виду.

– Водить? – он неуверенно засмеялся. – Да, я думал взять там что-нибудь напрокат, там же в Европе это на каждом шагу… Но как-то не собрался… Времени не было…

Неуверенность.

– Да я вижу, что веселье нон-стоп, – Яна посмотрела с игривой выразительностью, явно намекая на то, что от Кирилла пахло коньяком. Посмеялись.

Неуверенность.

Они уже выбирались на МКАД, где в позднеосенней взвеси, как субмарины в воде, шли нескончаемые фуры, и их машина ныряла средь этих гигантов, как легонькая лодочка.

– С французами встречался?

– Что ты имеешь в виду?!

Яна снова расхохоталась.

– Там все французы. На каждом шагу… – Кирилл быстро сориентировался.

– Нет, с этими вашими… Друзьями-авиаторами…

– А, ты об этих, которые приезжали… Какие же это друзья… Так, коллеги, я уж и не помню, как кого зовут…

Помолчали.

– А то я думала, вдруг тебя позовут во Францию работать…

Все это в шутливом тоне.

– …Переедем во Францию… Родим еще, потом еще… Буду домохозяйкой…

– Или я домохозяином.

Кирилл поддерживал шутку. Он вдруг почувствовал, что его отпустило. (Если честно, он очень боялся встречи с Яной.) Ему внезапно стало очень хорошо.

– …Ну а что, изобретатель ненужных вещей, чем мне там заниматься? Между прочим,

со звуковым ударом и не очень-то надо бороться. Я никогда это не говорил, но… Это критично для больших лайнеров. Но ни «Ту-144», ни «Конкорд» никогда больше не поднимутся в воздух. В больших лайнерах ведь возят обычных людей. А обычные люди не будут отдавать колоссальные деньги за сверхзвук, чтобы выиграть несколько часов. Если пассажирский сверхзвук и будет, то только бизнес-джеты. А у них удар не так критичен. Можно потерпеть… Но это – тс-с! – большая тайна. То, что наша работа, может быть, и не так-то уж нужна…

– Наша работа и правда не нужна. Я тут отказалась делать один сюжет…

Яна несколько путано, но по-прежнему весело, поведала историю, как ей поручили сюжет из зала суда, где девушку-вожатую обвиняли в том, что утонул мальчик. Редактору был нужен трэш и фарш. Типа того: пусть вожатая стоит на коленях перед родителями мальчика, рыдает и просит прощения. Но судья сказал: где же вы раньше были? – на прошлом заседании все так и было, так что теперь уже вряд ли… А мама мальчика, к которой Яне пришлось ехать, тоже не требовала крови, и вообще была очень сдержанна, – Яна чувствовала себя полной дурой… Но редактор все требовал чуть ли не провоцировать ужасающие сцены встреч, раскаяния и проклятий… В общем, Яна спорила, редактору не нравилось, и все поползло к расставанию с этим чудесным телеканалом.

– Черт, надо отпраздновать то, что мы теперь никто и никому не нужны. Кроме друг друга. Жаль, тебе нельзя вино, а то я привез. Французского.

– Будем выживать тут?

– Да. Родим еще, потом еще.

Почему-то обоим было очень весело. Это плюс к некой взвинченности. Яна ехала быстрее обычного, да почти гнала.

Заиграл телефон, и на дисплее высветилось: «Леха».

– Чего он? Забыл чего-нибудь? Вроде лишних чемоданов не прихватили…

– Сейчас выясним, – отвечал Кирилл, в голосе его сохранялось почти ликование, и из трубки раздалось почему-то тоже ликующее:

– Алло! Алло! Кир, ты?..