Жалитвослов
Шрифт:
Она приблизилась. Зверцев ждал, что она что-то скажет, но она, кажется, подбирала слова, шевеля губами. Поэтому он спросил первым:
— Ну что, были там?
Она закивала.
— Была, да.
— Ну что они? Отпустят?
Она молчала. Зверцев про себя выругался. Хорош тоже, поверил девчонке. Хотя какая она девчонка, вон в Афгане была. Черт-те что вообще.
— Почему не явились, не доложили? — строго, как к солдату, обратился он к ней.
Она повернулась и пальцем указала на грузовик, в который усаживали последних пленных.
— Я была там нужна.
Зверцев коротко, словно ожидая это услышать, кивнул и зашел в помещение — лично проверить, всех ли вывели. Уж больно хотелось побыстрее от всего этого освободиться. Он спустился в подвал, поморщился от вони. Помещение было пусто, желтые стены испещрены надписями — «Коля, принеси курева», «Зыдес были джамаатские», что-то по-арабски. И тут взгляд его упал на крупную, совсем свежую надпись голубой краской на стене у входа.
«Здесь было Милосердие.»
Он подошел ближе, вчитался. Он все понял. Быстро поднялся наверх. Она одиноко стояла у грузовика, солдаты даже не знали, что с ней делать. Зверцев подошел к ней.
— Откуда вы? — спросил он. — В смысле, где ваша родина?
— Я — лицо без гражданства, — ответила она.
— И тем не менее суетесь в наши дела. — Зверцев говорил все отрывистее и отрывистее. — Отправляйтесь с ними, — он кивнул на грузовик. — Садитесь и езжайте. Вы там нужны. Не здесь.
— Почему? — тихо спросила она.
— Здесь война, — сказал он. — Здесь вам нет места.
Осыпь. Попадешь — не выберешься. Скажешь это — поймет ли?..
Повесив голову, она медленно двинулась к грузовику, но вдруг обернулась.
— Помните обо мне, — сказала она.
Ее подсадили в кузов и захлопнули борт. Зверцев увидел, что она села рядом с мальчишкой, и почувствовал странное облегчение. Желая заглушить его, он махнул рукой — грузовик тронулся, за ним последовал «уазик» с операми. Слава Богу. Когда-то новых подвезут. Теперь можно просто воевать.
Издалека долетели раскаты…
Бенедетто и Безумие
…грома, красноватые молнии прорезали пепельное небо, налетел ветер пополам с пылью, но духота как будто еще сильнее сгустилась. Дождю так и не случилось пролиться. Эта небывало сухая, тяжкая весна 1329 года была богата на такие грозы, когда всего несколько редких капель дождя падало на землю. Поля были покрыты пылью, люди задыхались. Ветер пополам с пылью несся над Италией.
Кавалькада всадников со знаменами и флажками медленно выезжала из Рима. Ехали под улюлюканье толпы, в первых рядах которой стояли сенаторы римские, сторонники папы. Удалялись в изгнание, вечное и неизбывное. После трехлетнего пребывания в Риме император Людвиг Баварский, которого звали на родину дела поважнее, оставил город, рассудив, что сделал он главное, — получил корону императора Священной Римской империи из рук виднейших представителей римского народа. Возвел он на престол и нового папу, Николая V, своего папу Римского, обвинив в ереси и низложив Иоанна XXII, этого хитрого авиньонского выжигу, этого сына башмачника, осмелившегося отлучить от церкви его, наследника
Но императорские поборы были так высоки, что поддержка гибеллинских городов быстро истаяла. Не исчерпан был и конфликт с ненавистным Иоанном XXII. И если три года назад триумфатором вступал император Людвиг в Рим, который перед этим покинули вожаки гвельфов, то теперь покидал Италию он вселюдно ненавидимый.
А вскоре после него оставили Рим все главы гибеллинских семейств. Среди них были братья Колонна, чей род испокон века поддерживал германских императоров. Незадолго перед этим они с триумфом вернулись из изгнания, куда ввергла их папская немилость, чтобы вновь вступить во владение законной собственностью — замками и дворцами. И вот не прошло и десятка лет, как опять по милости папских прихвостней-гвельфов придется вкушать горький хлеб изгнания.
Кавалькаду замыкал всадник в железном панцире. Тучный, темный лицом, похожий на сарацина, дышал он прерывисто, со свистом, словно постоянно сдерживал ярость. То и дело оглядывался он, Джакомо Колонна, по прозванию Чиарра, на родной город, изгоняющий его — в который уже раз! — из своих стен. Но он вернется, как всегда возвращался, он превозможет напасти и возвратится победителем, верхом на коне, он, капитан народа, сенатор римский, удостоенный чести возложить корону цезарей на голову Людвига. Это было совсем недавно, почти год тому назад, и как все переменилось с тех пор. Но он вернется, и тогда страшную цену заплатят его враги, проклятые Орсини. Воздев руку, он погрозил стенам, с которых раздался взрыв насмешек и ругательств. Пусть видят эту руку, с рубцами от галерных цепей, благодаря которой его знают по всей Италии. Смуглая рука — запястье украшено шрамами, пальцы — дорогими перстнями — в последний раз грозила Риму.
Впереди бок о бок ехали его старший брат Стефано, выглядевший гораздо моложе, и Джакомо Савелли, племянник покойного папы Гонория, молодой, закованный в железо, чернобородый, угрюмый. Сенаторы римские, они тоже остро переживали унижение, так же горели местью. Некогда гостеприимная, ныне Франция была для изгнанников закрыта, родовое же гнездо, Палестрина, только сейчас начало отстраиваться после того, как лютый враг рода, папа Бонифаций, разрушил его до основания. Оставалось идти к Павии, возле которой, пользуясь расположением герцога миланского, стоял лагерем император Людвиг.
В пути заспорили. Те из них, кто был помоложе, и с ними Джакомо Савелли, собирались поступить на службу к императору. Чиарра Колонна был за то, чтобы остаться в Милане, у известного своими гибеллинскими настроениями герцога Аццоне Висконти, и при первом же удобном случае вернуться в Рим, чтобы отплатить Орсини. Обратились за советом к Стефано, самому старшему из всех. Ни минуты не колеблясь, тот поддержал Чиарру. Уходить из Италии — это ли не трусость? Нет, затаиться, переждать трудные времена и, неожиданно вернувшись, сполна отплатить врагам — вот что надлежит им сделать. А кто не согласен, пусть уходит к императору. С Орсини они справятся без таких.