Жан Жорес
Шрифт:
После выборов Жорес занимает вместе с Жеро-Ришаром пост одного из двух политических редакторов «Птит репюблик».
Он попытался получить кафедру в Сорбонне и предложил прочитать курс лекций о социализме и его связях с идеями личности, морали, искусства и религии. Однако антидрейфусары не допустили его в университет. Итак, ему оставалась журналистика и, конечно, политика, от которой уже ничто не могло его оторвать.
После длительного правительственного кризиса, последовавшего за выборами и отставкой Мелина, формируется правительство радикала Бриссона. Его политика ничем не отличалась, по существу, от консервативной линии Мелина. Военным министром стал Кавеньяк, внук палача парижских рабочих в революции 1848 года, родственник генерала Буадефра и Пати дю Клама, состряпавших дело Дрейфуса. В отличие от своих предшественников
Дрейфусары приуныли. Вечером в этот день Жорес зашел к Леону Блюму, блестяще образованному сыну эльзасского банкира, примкнувшему к социализму, поскольку в ходе дела Дрейфуса он понял, что его еврейское происхождение закрывает ему путь к прямой политической карьере. Здесь собрались несколько социалистов-дрейфусаров. Все они были настроены мрачно; выступление Кавеньяка, как им казалось, уничтожило надежды на пересмотр «дела». Раздается звонок, и появляется радостный, возбужденный Жорес.
— В чем дело? И вы тоже? Только сейчас около палаты мне пришлось спорить с группой наших товарищей: они заклинали меня прекратить кампанию; они воображают, что все кончено. Разве вы не понимаете, что теперь у нас есть уверенность в победе? Мелин был неуязвим, потому что он молчал. Но Кавеньяк говорит, и он побежден. Он только что цитировал документы. Ну так вот я вас уверяю, что они фальшивые, в них чувствуется ложь, от них воняет ложью. Это глупые фальшивки, сфабрикованные для маскировки лжи. Я это докажу. Фальсификаторы вылезли из своей норы, теперь мы возьмем их за горло. А ну, хватит сидеть с таким похоронным видом. Берите пример с меня; ведь надо радоваться!
На другой день в «Птит репюблик» появилась первая из большой серии статей Жореса, составивших затем книгу «Доказательства». Жорес писал о документах, которые потрясли своей «достоверностью» даже многих дрейфусаров:
«Источником этих, несомненно, ложных документов являются канцелярии военного министерства. Именно там находится гнездо гадюки».
А Кавеньяк, упоенный успехом, уже намеревался окончательно уничтожить движение за пересмотр дела Дрейфуса. 11 августа во время ужина у премьер-министра Бриссона он прочитал составленный им список подлежащих аресту и суду вдохновителей дрейфусаров; среди них фигурировало имя Жореса.
Между тем еще ранее уволенный в отставку полковник Пикар выступил с утверждением, что два из трех упомянутых Кавеньяком 7 июля документов не имеют отношения к Дрейфусу, а третий подделан полковником Анри. Пикар был арестован, но пришлось начать все же следствие, и полковник Анри признался, что он действительно сфабриковал один из документов. Его арестовали, а 1 сентября газеты сообщили, что он покончил самоубийством в своей камере, перерезав себе горло бритвой. Эстергази немедленно бежал из Франции. Начальник генерального штаба Буадефр и военный министр Кавеньяк подали в отставку. Правительство вынуждено было принять решение о пересмотре дела Дрейфуса.
Интуиция и на этот раз не обманула Жореса. Как он и предсказывал, документы оказались фальшивыми, а Кавеньяк потерпел жалкое фиаско.
Казалось, что теперь, когда генералы, клерикалы и шовинисты изобличены в своих мошенничествах, они станут сдержаннее. Но не тут-то было! Они действуют еще наглее. Шарль Моррас, известный писатель-мракобес, выдвинул теорию правомерности «патриотической лжи». Антидрейфусары организовали сбор денег на памятник мошеннику Анри.
В начале сентября в Париже началась забастовка рабочих, строивших метро и павильоны для предстоявшей в 1900 году Всемирной выставки. К ним присоединились железнодорожники. Воспользовавшись этим, правительство Бриссона вводит в Париж крупные силы армии. Антидрейфусары при молчаливой поддержке правительства организуют многочисленные демонстрации. Они-то знали, что войска предназначены не для борьбы с ними. Возникла прямая угроза гражданской войны.
Жорес уже во время процесса Золя понял, что события могут принять такой оборот, что от социалистов, во-прежнему раздробленных на многие организации,
Гэдом овладела навязчивая идея, что выступление социалистов на стороне дрейфусаров явилось бы полным отказом от пролетарской, революционной тактики. Многие из его друзей, разные местные организации требовали не обрекать партию на пассивность. Гэд оставался глухим к этим призывам и упорно навязывал свою линию. Даже Жоресу под его нажимом пришлось отказаться от некоторых выступлений на стороне дрейфусаров. Гэд, подобно Жоресу, потерпел поражение на майских выборах. Чувствовалось, что он считает частично ответственным за это Жороса, открыто выступившего против клерикально-шовинистической реакции. От своей первоначальной позиции, когда он инстинктом революционера правильно оценил положение и восхищался выступлением Золя, он быстро отказался. Напрасно Поль Лафарг убеждал ого выйти на сектантской изоляции.
— Поймите, — говорил Лафарг, — что партия социалистического действия, которая не действует, кончает самоубийством. Вот к чему мы пришли! А между тем дело Дрейфуса могло бы способствовать социализму еще больше, чем Панама!
Гэд заставил Лафарга замолчать, сурово напомнив ему о необходимости партийной дисциплины. 24 июля 1898 года Национальный совет рабочей партии опубликовал за подписями двух своих секретарей — Гэда и Лафарга — декларацию, в которой говорилось, что пролетариату нечего делать в этой борьбе, что она не касается его и участие в ней может лишь повредить рабочему классу и отвлечь его от социалистической революции. Между тем именно в ходе кризисов такого масштаба, подобных кризису, вызванному делом Дрейфуса, могла разгореться социалистическая революция, если бы социалисты активно влияли на ход событий, не ослабляя себя внутренними распрями в столь критический момент. Легко понять поведение Мильерана, сразу отдалившегося от Жореса, ибо он больше всего опасался за свою карьеру. Трудное объяснить поведение такого революционера, как Жюль Гэд, сделавшего столь много для утверждения марксизма на французской земле. Упрекая Шарля Лонге, Гэд саркастически говорил:
— Будет время, когда вспомнят, что социализм имел своей целью освобождение некоего капитана генерального штаба, а не освобождение пролетариата!
Гэд не уловил прямой связи между судьбой «некоего капитана» и делом рабочего класса. Но эту связь великолепно почувствовал Жорес. Обращаясь к тем, кто твердил, что речь идет не о рабочем, а о человеке, который сам принадлежит к привилегированным классам, и поэтому его дело не касается пролетариата, Жорес отвечал:
— Если Дрейфус незаконно осужден, если он действительно невиновен, то он уже более не офицер и не буржуа. Самой чрезмерностью своего несчастья он свободен от всякого классового признака. Он воплощает само человечество на высшей ступени горя и отчаяния, какое можно только себе представить… Он является только представителем человеческого страдания в самой мучительной его форме. Он живое свидетельство лжи военной касты, политической подлости, преступлений власти. Не противореча нашим принципам и классовой борьбе, мы можем прислушиваться к голосу нашей жалости, и в революционной борьбе мы можем сохранять человеческое сострадание. Чтобы оставаться в пределах социализма, не требуется бежать за пределы человечества.
И сам Дрейфус, ошибочно и преступно осужденный обществом, с которым мы ведем борьбу, каково бы ни было его происхождение, какова бы ни была его судьба, становятся резким протестом против социального порядка. Вследствие ошибки общества, которое в борьбе против него упорно держится за насилие, за ложь и за преступление, он становится элементом революции.
Вот то, что я мог бы ответить; но я добавляю, что социалисты, которые хотят раскопать до дна позорные и преступные тайны, содержащиеся в этом деле, занимаются если не делом одного рабочего, то делом всего рабочего класса.