Жаркой ночью в Москве...
Шрифт:
И Соломон Маркович, приподняв канотье, отправился на Курсовой за дублершей.
А я сделал еще пару глотков и с грустью подумал: вот ведь как получается – Соломон Маркович с дамой, Пончик с Зинкой, Сюля с Симкой, Штопор с Консервным Ножом, все девчата с парнями, только я одна… А собственно говоря, выпил я, почему и мне, выпил я, не вспомнить молодость, выпил, записная книжка, выпил, «И папы нет, и мамы нет, и нечего бояться, приходите, девки к нам, будем мы…» сами знаете что. Неужели я не придумаю, что делать с девушкой?..
Жаркой ночью в Москве.
Вот она, лежит передо мной – моя многострадальная записная книжка. Интересно будет как-нибудь на досуге посчитать, сколько вместилось
И ушла бы в столовую перепрятывать серебряные ложечки. Потому что, когда в семнадцатом дед явился с красным флагом и товарищем Фридой обсудить секретный план мировой революции в Лиховом переулке, серебряные ложечки-то и пропали. Вот у бабушки и сформировалась отчетливая связь появления в доме красного флага и блядей с пропажей серебряных ложечек. Ну и с революцией. Потому что что же это за революция, если бляди не тырят серебряные ложечки?
Так что во время Карибского кризиса я – ни-ни… Да и нельзя было пятнать светлое имя «Венсеремос, патриа о муэрте», «Янки, гоу хоум» пятнами на простыне. Западло просто! Беспринципно! За это и из комсомола могут на… отгадайте куда.
Так что, если в мире что! То приходится терпеть…
Тогда, давным-давно, я тоже терпел. Потому что летом влюбился в чувиху с третьего курса географического МГУ, вылитую Дани Робен. Я ее так и звал. А настоящее имя забыл. Да и зачем оно мне, если по имени я ее никогда не называл? Если она – Дани. Я ее на крымской практике закадрил. Мы, цветметовцы, жили внизу в поселке, а у эмгэушников палаточный лагерь находился повыше. Палатки были основательные. На деревянных полах. В них – человеческие койки, большая часть которых обычно пустовала. Потому что кто ж спит в палатке в бесконечно лирическую, звездно-темную крымскую ночь?
…В эту темную ночь тра-та-та мою дочь. Поломали кровать, продолжали тра-та-та. А меня, старика, привязали к столбу и всю темную ночь били… по лбу…Ну почему?!. Когда о чем-то тонком и лирическом… Всякая похабщина! Ну не… твою мать!
Так вот, этих географинь было числом около сорока. А географов – шесть штук. А у нас сорок геологов и шесть геологинь. Но мы своих ни-ни. Чревато. Комсомольское собрание. Исключение из комсомола и сразу – из института. И сразу – в армию. А должен вам сказать, что Советскую армию не любили почти так же, как и Российскую. Какая связь, спросите вы, между пистоном и армией? А такая. В те года мои далекие, в те года вешние каждый внегосударственный пистон был делом общественным. А чем еще прикажете заниматься комсомолу, помимо повышения успеваемости и каких-нибудь протестов? Борьбой со стилягами покончили, потому как все уже были стилягами. С рок-н-роллом пытались было, но когда по телевизору на фигурном катании показали
Вот мы своих и не трогали. И географы – географинь по таким же соображениям. А юным людям в бесконечно лирическую звездно-темную крымскую ночь… В эту темную ночь за… Тьфу ты, вышибить бы мне эту хрень из головы вместе с мозгами. Так вот, в такую-то ночь все и произошло. Меня только что отмудохали все шестеро географов. За то, что я развязал узлы у их палатки и, спрятавшись за сливой, наблюдал, как они там копошатся. Это очень смешно. Я хохотал до слез. И из-за слез не заметил, как они выбрались. А вот они-то меня по хохоту и нашли. Ох, как нашли!.. Звери! А с юмором у них хреново.
И вот, когда я постанывал, лежа в крапиве, Дани Робен по стону меня и нашла. И пожалела. Она в первый раз вот так вот к мужчине прикоснулась. Не на танцах там, ни где еще. А когда ему больно. А она женщина. У нее жалость. Не то чтобы сразу ко мне… А вообще… жалость… Ну чего тут непонятного… Женщина она… А уж потом ко мне… И как-то все незаметно… Полагаю, что я на какое-то время умер. Но как-то очень хорошо умер. Как будто родился. А потом – каждую ночь. Бесконечно лирическую, звездно-темную ночь… Ну?.. «В эту…» Слава богу, проскочило…
А потом практика закончилась…
Ветру пожалуйся, солнцу пожалуйся, шпалы за поездом пересчитай. Только, пожалуйста, только, пожалуйста, Дани, прошу тебя, не уезжай!..Уехала. Телефончик, правда, оставила. Но подходить к нему не подходила. То нет ее, то уехала, то спит, то болеет… А тут я с Инкой познакомился, ну и… А телефончик-то вот он, в самом начале страницы на букву «Д». Тогда книжечка вместе с жизнью только начиналась. Это сейчас на букву «Д»… сто двадцать четыре фамилии, и половина обведены. Звонить туда уже не надо. А половину фамилиий я вообще не могу идентифицировать с конкретными людьми. Так, плавает в воздухе абсолютно свободная фамилия со свободным именем – и никому не принадлежит. И я могу представить на ее месте любого человека. Например, Дани Робен. И вспомнить бесконечно лирические звездно-темные ночи Крыма. И вспомнить их я хочу до жути, до боли, до ста двадцати в минуту…
Первый звонок
– Доброй ночи. Прошу прощения за поздний звонок. Бывает так… ну, вы понимаете… Нет, не понимаете?.. Дани Робен, будьте любезны… Вот, а говорите, не понимаете… Ну, зачем плакать?.. Видишь, как хорошо… Пятьдесят лет прошло, а мы живы… Да, дети большие… Жена?.. Была… (Правда.) Сейчас нет… (Вру и не вру. Посмотрите вокруг меня: никакой жены нет. На даче.) И не будет… (А кому быть, когда есть?) А твой? Умер?.. Дочка с внуками в Канаде?.. Как же ты одна?.. Герасим рядом?.. Кот… А у меня канарейка… Джим… Блю, блю, блю канари… А сейчас ты чем занимаешься? Спишь?.. Как можно спать в эту бесконечно лирическую звездно-темную ночь?.. Иди ко мне… Только телефонную трубку не отпускай. Прижми ее к уху, дыши в нее, Дани… Ты чувствуешь, как твое дыхание сливается с моим? Извини, я в буфете под стипендию сто пятьдесят перцовочки принял…
Крепче сжимаю трубку, крепче прижимаю ее к уху и чувствую, как она тает в моей руке, как вместо пластика сжимаю чуть влажную руку с тонкими костями, а вторая рука зачем-то обводит ее глаза, проводит по носу со впадинкой на переносице, обводит губы, которые пытаются поймать пальцы, но им это не удается. Тогда они целуют мою ладонь. Дани, Дани, Дани… Ее голова начинает мотаться из стороны в сторону. Ее губы, еще секунду назад расслабленные, вдруг напрягаются, вздуваются, вибрируют… И вот я весь целиком в этих губах. Ну, не совсем целиком. Вскрик. Теперь целиком. А дальше все опять исчезло. Как пятьдесят лет назад…