Жатва

Сабатини Рафаэль

Сейрак сел и, то ли от переполнявших его чувств, то ли просто от страшной усталости, уронил голову на руки и заплакал.

Глава III

На следующий день вскоре после полудня Видаль докладывал в Тюильри [19]о делах, которые поручил ему генерал Дюмурье, и совершил при этом страшную ошибку: не только потому, что отвечал на праздные вопросы относительно дела, приведшего его в Париж, но, более того, отвечал правдиво. Прояви он осмотрительность, никто не узнал бы о поручении генерала, пока он сам

не выступил бы в Конвенте перед представителями нации. Если бы Сен-Жюст [20]тогда разобрался в этом деле – как должен был поступить, – по крайней мере, у него возникло бы претензий по отношению к Видалю. Он направил бы все свое негодование на самого генерала Дюмурье, минуя Видаля, который был всего лишь по shy;слушным инструментом в руках своего командира. Однако излишняя разговорчивость полковника привела к конф shy;ликту с Сен-Жюстом, и Жером оказался в очень серьезной опасности, на волосок от гибели.

Это происходило в зале дворца в ветреный день мессидора, для которого характерны ссоры. Видаль с важным видом поднимался по ступенькам, звеня шпорами и громыхая саблей; он схватил за плечо неопрятного привратника так, что тот скорчился, и приказал ему грозно:

– Иди и скажи представителям нации, что пришел полковник Видаль из Голландской армии, чтобы из shy;ложить перед августовской ассамблеей жалобу генерала Дюмурье.

Зал был заполнен обычной толпой, бездельники и люди дела стояли рядом; патриоты в красных фригийских колпаках, неряшливые в силу своего «истинного» патри shy;отизма, слонялись без дела, покуривая грязные трубки; туда-сюда сновали юристы в черных мантиях, изображая страшную занятость, то тут, то там граждане представители становились центром небольшой толпы крикливых респуб shy;ликанцев обоих полов; члены Национальной гвардии [21]в синих мундирах, несколько солдат и бесчисленное мно shy;жество шпионов и агентов секций приходили и уходили или бродили по залу, перемещаясь от одной группы к другой.

Но как только заговорил Видаль, неожиданно наступило молчание, и полковник обнаружил, что все взгляды устремлены на него. Но это ни в малейшей степени не обескуражило его. Он видел войну и смерть, и ему не было дела до выражения лиц уставившихся на него оборванцев. Более того, он был убежден, что у него прекрасная фигура, он на несколько дюймов возвышался над самым высоким из присутствовавших, и к тому же был достаточно молод, чтобы ему не льстило то обсто shy;ятельство, что он – центр всеобщего внимания.

Он отпустил привратника, который помчался докла shy;дывать о нем, и стоял, с некоторым высокомерием позволяя окружающим любоваться своим простым, но не без приятности, лицом и лихо сдвинутой на ухо огромной шляпой с кокардой.

Из группы людей выступил капитан национальной гвардии.

– Ба! Видаль, мой полковник! – воскликнул он, при shy;ближаясь. – Ты как с неба свалился.

Видаль глянул на него сверху вниз.

– Верное определение, – сказал он. – Я ангел мщения.

Это было многообещающее начало, и праздная публика придвинулась поближе к нему в надежде, что последует продолжение, дополняющее уже сказанное.

Дюшатель – капитан Национальной гвардии – принял shy;ся расспрашивать нашего полковника, и Видаль не счел необходимым делать секрет из того,

что вскоре должно было стать основной темой разговоров в Париже.

– Проклятая собака подрядчик наживается на крови французских солдат, – сказал он. – Яприехал, чтобы возбудить процесс, который заставит его голову понюхать национальную корзину [22].

Этот образ был нов и звучал истинно патриотически. Несколько оборванцев зааплодировали.

Какой-то патриот во фригийском колпаке с кокардой и в неописуемо гнусном платье вынул из зубов длинную чадящую трубку и нахально сплюнул на мантию юриста, которая, несомненно, казалась ему слишком чистой для доброго республиканца, каковым он считал себя.

– Свинья! – злобно выпалил юрист.

– Брат, – спокойно ответил патриот, – если ты будешь путаться у меня под ногами, такое случится еще не раз. – И он обратил взгляд на Видаля, громогласно потребовав назвать имя и преступление, о которых тот упомянул.

Видаль выложил все без колебаний. Как солдат, он, естественно, был полон негодования, и его не волновало, как скоро его слова обрастут отвратительными подроб shy;ностями.

– Предатель, о котором я говорю, – правительственный подрядчик, которому нация платит за снабжение армии обувью. Движимый отвратительной алчностью, он прислал нам сапоги, сделанные скорее из бумаги, чем из кожи, вследствие чего солдаты Франции ходят разутые и были погублены тысячи жизней – ценных для Франции в эти тяжелые времена, но пожертвованных только для того, чтобы этот вор смог обогатиться.

Послышались негодующие голоса. «Его имя! Имя!» – требовали они.

Видаль вдруг подумал, что был, пожалуй, неосмотри shy;телен. Но было уже поздно.

– Я приберегу его имя для граждан представителей, – сказал он, когда люди начали вплотную окружать его, и, выставив локти, силой освободил вокруг себя про shy;странство. – Святая гильотина! – заревел он. – Не на shy;пирайте на меня!

Вернулся привратник с сообщением, что Конвент про shy;водит дебаты. Гражданин президент желает, чтобы пол shy;ковник Видаль подождал, но был наготове. Он будет извещен, когда Национальный конвент разрешит ему выступить.

И затем, прежде чем полковник успел ответить, кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел стройного юношу с внешностью Антиноя [23]. На нем не было головного убора, и его роскошные, тщательно завитые каштановые волосы перехватывала широкая лента из черного шелка. Судя по его элегантному платью, он мог быть аристок shy;ратом.

– Можно вас на пару слов, полковник? – тихо спросил он, кривя губы в презрительной усмешке.

– На сколько вам будет угодно, – последовал момен shy;тальный ответ, – хотя я понятия не имею, кто вы такой.

– Меня зовут Сен-Жюст. Я самый незаметный и незначительный из представителей великой нации.

Эту характеристику можно было не добавлять. Его имени было достаточно для многих людей, и более чем достаточно для Видаля, которого Дюмурье предупреждал, что этот человек – друг того самого мошенника-подряд shy;чика, обвинить которого был послан полковник.

Только сейчас солдат сообразил, что проявил неос shy;мотрительность, однако не встревожился и не насторо shy;жился.

– Я вас слушаю, – начал он.