Шрифт:
Annotation
Неподражаемая Амели Нотомб прославилась блистательными короткими романами, которые она выпускает ежегодно вот уже больше тридцати лет. Переведенные в сорока странах от США до Японии, они принесли ей множество престижных премий, в том числе Гран-при Французской академии и одну из главных литературных наград Европы – премию Стрега. В эту книгу включены два ее романа, и оба они о любви. “Жажда” – история распятия и воскресения Иисуса Христа, рассказанная от его имени. В последние часы он вспоминает счастливые дни с Марией Магдалиной, думает об Отце, о страданиях и радостях тела и, главное, о любви. Амели
Амели Нотомб
Жажда
Книга сестер
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
Амели Нотомб
Жажда. Книга сестер
Amelie Nothomb
Soif
Le Livre des soeurs
Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates
Перевод с французского
Ирины Стаф,
Ирины Кузнецовой
Издательство CORPUS ®
Жажда
Я всегда знал, что меня приговорят к смерти. В этой уверенности есть свои преимущества: я могу уделять внимание тому, что его заслуживает, – подробностям.
Я думал, суд надо мной станет пародией на правосудие. Он ею и стал, но не так, как мне казалось. Я представлял себе формальность, с которой быстро покончат, а мне дали право на судебное разбирательство. Прокурор предусмотрел все.
Один за другим проходили передо мной свидетели обвинения. Я не поверил своим глазам, когда явились новобрачные из Каны – те, для кого я сотворил первое чудо.
– Этот человек властен превращать воду в вино, – важно заявил супруг. – Однако он дожидался конца свадебного пира и лишь тогда использовал свой дар. Он упивался нашей тревогой и унижением, хотя с легкостью мог избавить нас от того и другого. Из-за него лучшее вино было подано после обычного. Он выставил нас на посмешище.
Я спокойно посмотрел в глаза своему обвинителю. Он выдержал мой взгляд, считал себя в полном праве.
Явился царедворец и рассказал, как неохотно я исцелил его сына.
– Как ваш сын чувствует себя сейчас? – не преминул спросить мой адвокат по назначению, самый бестолковый, какого только можно представить.
– Прекрасно. Велика заслуга! Такому
Тридцать семь человек, для которых я творил чудеса, вываливали перед всеми свое грязное белье. Больше всех меня повеселил бывший бесноватый из Капернаума:
– После изгнания беса моя жизнь стала совсем пресной!
Былой слепец пожаловался на уродство мира, былой прокаженный заявил, что ему больше не подают милостыню, синдикат рыбаков Тивериады обвинил меня в поощрении одной артели за счет остальных, Лазарь поведал, сколь отвратительно жить с трупным запахом, въевшимся в кожу.
Их явно не пришлось подкупать, даже уговаривать не пришлось. Все явились свидетельствовать против меня по доброй воле. Некоторые говорили, как им отрадно наконец выложить все, что накипело, в лицо преступнику.
В лицо преступнику.
С виду я спокоен. Мне стоило немалых усилий сдерживаться, слушая их излияния. Каждый раз я смотрел свидетелям в глаза – ласково и удивленно. Каждый раз они выдерживали мой взгляд – надменно, презрительно, с вызовом.
Мать исцеленного мною младенца даже обвинила меня в том, что я ей испортил жизнь.
– Пока малыш болел, он лежал тихо. А теперь брыкается, орет, ревет, ни минуты покоя, я перестала спать по ночам.
– Разве не вы просили моего подзащитного вылечить сына? – спросил адвокат.
– Вылечить – да, но чтобы он был не таким несносным, как до болезни.
– Возможно, вам следовало оговорить этот момент.
– Но он же всеведущ, нет?
Хороший вопрос. Я всегда знаю ??[1], но никогда не знаю ???[2]. Мне ведомо дополнение прямое и косвенное, но не обстоятельства. А значит, нет, я не всеведущ: наречия я выясняю по ходу дела, и они меня поражают. Верно говорят, что дьявол в деталях.
На самом деле их не только не пришлось уговаривать быть свидетелями обвинения, но они сами страстно этого желали. Меня потрясло, с какой охотой каждый из них обличал меня. Причем без всякой необходимости. Все они знали, что меня приговорят к смерти.
Ничего таинственного в этом предвидении не было. Они знали мои способности и могли убедиться, что я не прибегнул к ним ради своего спасения. А значит, у них не было сомнений в исходе дела.
Зачем же им понадобилось непременно покрыть меня столь бессмысленным позором? Загадка зла – сущий пустяк в сравнении с загадкой посредственности. Они свидетельствовали, и я ощущал их удовольствие. Они вели себя со мной как ничтожества и наслаждались этим. Единственное, чем они остались недовольны, – это что мое страдание было не слишком явным. Не то чтобы я хотел лишить их этой радости, просто удивление во мне было намного сильнее негодования.
Я человек, ничто человеческое мне не чуждо. И все же я не понимаю природы того, что владело ими, когда они извергали все эти мерзости. И считаю это непонимание своим упущением, провалом.
Пилат получил на мой счет указания, и я видел его досаду – не потому, что я был ему хоть сколько-нибудь симпатичен, просто свидетели раздражали в нем человека разумного. Мое изумление обмануло его, он захотел дать мне возможность возразить на этот поток глупостей.
– Подсудимый, тебе есть что сказать? – обратился он ко мне рассудительно, как к равному.