Жажда

Геласимов Андрей Валерьевич

– Он тогда после всех прибежит, если будет вокруг луж бегать, – зашептал мальчик помладше. – Он проиграет тогда.

– А я буду через них перепрыгивать.

– А если они большие?

– А я разбегусь.

– Ладно, перестаньте, – шепотом одернула их мама. – И так голова кругом идет.

Я слушал их, стараясь, чтобы они не обращали на меня внимания, и думал о том, какие бывают дети. Что они говорят, как они толкаются, как прыгают, поджав одну ногу, рвут ботинки, плюют с балкона, рисуют на обоях, вылавливают из супа лук.

Особенно когда они твои.

Приехать

со всей оравой на Черное море. Летом, когда стоит невероятная жара. Снять однокомнатную квартиру. Второй этаж – поэтому страшно оставлять на ночь открытым балкон. По телевизору каждый час сообщают, что из тюрьмы убежали грузины. Два или три. После половины бутылки трудно запомнить – сколько их. Или не хочется запоминать. Тем более – жара. Липкая спина, и мысли разбегаются в стороны. Зато никаких комаров. Звенят за балконной дверью, но в комнате почти не слышно. Потому что дети шумят. Толкают друг друга и хихикают на полу. Им нравится, что они теперь с нами в одной комнате. Невозможно их уложить. Сидим на диване и говорим: «Время уже почти два часа ночи». Но им все равно. Они нас не слышат. Волосы мокрые от жары. Хватают друг друга за плечи. Мы говорим: «Время уже два часа». На третий день догадываемся постелить на кухне ватное одеяло. Чтобы коленкам не было больно. И чтобы линолеум не прилипал к спине. Радио на табурете прямо над головой каждую ночь играет одного Джо Дассена. Надо аккуратно вставать. Задыхаясь, можно легко столкнуть его с табурета. Тогда придется искать ее губы в тишине. Как будто оглох. И в ушах ровный шум, словно прижал раковину.

– Пойдем ужинать, – сказал отец. – Марина с работы пришла.

– Ну что, не приезжали ваши друзья? – сказала на кухне Марина.

– Нет. У них сложная ситуация. Может, они завтра опять не приедут.

– Слушай, а я почему-то с тобой снова на «вы». Тебе самому как удобней?

– Мне все равно.

– Тогда будем говорить «ты». Если я забуду – ты мне напомни. Хорошо? Как там наш Славка пробежал на «Веселых стартах»?

Она подцепила вилкой кусок мяса и толкнула коленом отца. Мясо упало обратно в тарелку, и она рассмеялась. Отец, не отрываясь, смотрел на нее.

– Нормально. Их класс победил. Славка получил грамоту.

– Понятно, – улыбнулась она. – Сейчас вернется с улицы и будет хвастаться без конца. Ему обязательно надо побеждать.

Минуту, наверное, ели молча. Отец не ел.

– Чего ты на меня так смотришь? – сказала она наконец отцу.

Голос у нее изменился.

– Подстриглась, – сказал он.

– Ну и что? Мне теперь подстригаться нельзя?

– Новая прическа.

– Слушай, давай не при твоем сыне. К нам в редакцию приехали журналисты из Штатов, а тебе хочется, чтобы я выглядела, как огородное пугало.

– Хорошая прическа была.

– Она меня старит. Неужели ты не понимаешь? Я выглядела лет на сорок. А мне тридцать два. Мне всего тридцать два года!

– А журналистам?

– Что? – Она запнулась и непонимающе смотрела на него.

– Сколько журналистам из Америки лет? Они молодые?

Марина молча смотрела на него. Потом оттолкнула тарелку и резко поднялась.

– Как

ты меня достал со своим маразмом! Поесть нормально нельзя.

Она хлопнула дверью, а мы остались сидеть за столом. Мясо в тарелке отца осталось нетронутым.

– Ты извини, Костя, – уже поздно вечером сказала Марина, войдя ко мне в комнату. – Испортили тебе ужин. У нас так бывает. Твой отец болезненно относится к нашей разнице в возрасте. И убедить его я ничем не могу.

– Все нормально, – сказал я. – У всех свои проблемы.

– Но я совершенно не знаю, как ему помочь. Мне приходится обдумывать каждый шаг – как бы чего-нибудь не сказать или там не сделать. Он заводится моментально. Ты знаешь, я от этого устаю. Можно, я покурю у тебя в комнате?

– Кури. Это твоя квартира.

– Слушай, а что это у тебя? – Она склонилась над столом у окна.

– Рисунок.

– Как здорово! Мне дети сегодня все уши прожужжали, как ты утром тут рисовал. Всю бумагу мою истратили.

– Извини, я тебе завтра куплю.

– Да перестань ты! Я не про это. Как здорово у тебя получилось!

– Это Черное море, – сказал я. – Там человек один хороший живет.

– А ты там был?

– Нет. Но я представляю.

– Ты никогда не видел Черного моря?

– Нет.

– А как же ты рисовал?

– Я представляю.

– Понятно. – Она недоверчиво кивнула головой. – А чьи это дети?

– Дети? – сказал я и немного закашлял.

– Дым мешает? – Она замахала рукой и потянулась к форточке.

– Да нет, нормально. Все хорошо.

– И у них почему-то лица у всех одинаковые. Смотри, у них одно лицо. Это так задумано? Или они близнецы?

– Близнецы, – сказал я, еще немного покашляв.

– Так много?

– Мне нравится, когда много детей.

Летом на пляже их всегда много. Бегают, кричат. Животы такие круглые. Некоторые в панамках, а некоторые без трусов. Потому что родителям нравится смотреть на них, когда они голые. Бегут, бегут, а потом – бумс – мягко попой в песок. Но только до определенного возраста.

С меня уже трусы не снимали, когда мы с мамой прятались от солнца под гриб, а отец играл в волейбол. Видимо, им обоим было уже не до меня. В трусах или без трусов – не важно.

Потому что там были эти девушки. И отец с ними играл.

Мяч взлетает над головами. Бац! Такой звонкий удар. Я слежу взглядом, как он летит. Слышу, как они смеются. Снова – бац! Опять поднимаю голову. Мяч превращается в солнце, и у меня бегут слезы из глаз. Ничего не видно. Бац! Рядом кто-то кричит: «Вылазь из воды! А ну-ка иди сюда! Что это у тебя там такое?» Бац! «Немедленно брось эту гадость! Вот я тебя сейчас!» Бац! «Лови его, лови!» Бац! «Давай, давай еще раз!» Бац! А потом быстро два раза – бац, бац. Но звук немного другой и совсем рядом. «Получил?» А в ответ – детский плач. «Не реви, а то сейчас еще получишь». Бац! «Смотрите, смотрите, в воду летит». Бац, бац. «Ну что, еще мало?» Бац! «Отлично! Достал! Теперь давай мне!» Бац, бац, бац. «Перестань реветь. Я всю руку отбила!» Бац! «Опять в воду летит! Она специально туда бьет!» Бац! «Взял!» Голос отца.