Жена башмачника
Шрифт:
– Дон…
– Дон Работяга. Вечно торчит в саду на коленях и молится без продыху. Я у него в комнате был, так там тоже никакого непотребства. Думаю, он ничего себе. Наконец-то нам праведника прислали. Не думал, что такие еще бывают.
Чиро рассмеялся.
– Игги, а я вот не молюсь.
– Ты должен получить все до последней косточки! – Игги помахал сигаретой.
– Что ты имеешь в виду?
– Будь честным. Проси у Бога именно то, чего хочешь. Забудь про всех остальных бедолаг – их участь не твоя проблема. Кто умирает с голоду, найдет себе
– Игги, ты скучал по мне?
– Переживал за тебя. И за Эдуардо.
– А письма мои получил?
– За двадцать лет – три штуки. Не густо, – улыбнулся Игги.
– Да, не густо. Но ты ведь знаешь, что я вспоминал тебя.
– Да, знаю, знаю. Чувствовал.
Чиро расхаживал по площади в ожидании Эдуардо с матерью. Он мерил шагами колоннаду, сопротивляясь жгучему желанию броситься по дороге навстречу экипажу. То и дело посматривая на часы, он словно надеялся заставить время идти быстрее. Вот Энца хотела бы остановить время, а он его подгоняет.
Наконец черный экипаж въехал на площадь и направился к монастырю. Чиро, в этот момент находившийся у дальнего конца колоннады, бегом кинулся за ним.
Когда экипаж остановился, Чиро распахнул блестящую черную дверцу. Двадцать шесть лет минуло с тех пор, как он видел свою мать в последний раз. Она была вся в голубом, как и в день своего отъезда. Вот только волосы стали совершенно седыми, но остались такими же густыми и пышными. И лицо осталось таким же красивым. Тонкий нос, полные губы – все как ему помнилось. Годы приглушили краски, но не изменили форму. Длинные изящные пальцы, грациозная походка, стройная фигура – все осталось прежним. Но руки тряслись, и во всем облике словно затаилась тревога, прежде ей не свойственная.
– Мама, – сказал Чиро.
– Чиро, помоги матери. – Она улыбнулась, когда Чиро подал ей руку и помог спуститься по ступенькам экипажа на булыжную мостовую.
Он обнял ее и долго стоял, уткнувшись лицом ей в шею. Она все так же пахла фрезией. Чиро все вдыхал и вдыхал этот запах.
Из кабриолета выбрался Эдуардо, в простой тускло-коричневой рясе францисканца. Чиро не сдержал радостного крика:
– Брат!
Эдуардо заключил Чиро в объятия.
– Давайте пройдем внутрь.
Сестры приготовили комнату для Катерины и еще одну – для Чиро и Эдуардо. Сестра Тереза проводила их в библиотеку, принесла поднос с кофе и булочками. Ладзари поблагодарили ее, а она встретилась с Чиро взглядом, прежде чем уйти и закрыть за собой дверь.
Катерина села в кресло, Чиро и Эдуардо опустились подле нее на колени.
Она беззвучно заплакала – будто летний невесомый дождь полил. Катерина не желала, чтобы сыновья видели ее печальной. Как бы она хотела стать хорошей матерью, развеять страдания сыновей, залечить их раны. Катерина вовсе не была глупой, она и рада была бы подарить детям и утешение, и нежность, но
Она по очереди поцеловала обоих сыновей, встала и отошла к окну. Чиро и Эдуардо переглянулись. Эдуардо предупредил брата, что поведение матери может быть странным, и Чиро понимал, что после стольких лет глубокой депрессии она уже не в силах вынырнуть из своих переживаний, даже ради сыновей.
Катерина прошлась мимо книжных шкафов, читая надписи на корешках.
– Некоторые из этих книг напечатаны в нашей лавке, – сказала она. – Узнаю шрифт и переплеты. У Монтини всегда был свой стиль.
– Мама, налить тебе кофе? – спросил Эдуардо.
– Grazie, – ответила она.
Эдуардо взглянул на Чиро – тот рассматривал мать будто произведение искусства.
– Мама, Чиро приехал из самой Америки повидать нас.
Чиро видел, что хотя мать и перенесла душевную болезнь, но во многом осталась такой, какой он ее запомнил. И для себя он решил, что важны только те ее черты, какими он восхищался, а те, что стали результатом болезни, – нет, поэтому он не будет замечать ее беспомощность, страх, нервозность.
– Мама, у меня для тебя кое-что есть. – Чиро достал из кармана лист кальки, на которую Энца перенесла надпись с могильного камня. – Моя жена Энца позаботилась о достойном надгробии для папы. Он погиб во время катастрофы на руднике Берт-Селлерс в девятьсот четвертом году. Но на его могиле есть теперь камень.
Чиро показал рисунок. Какое-то время Катерина внимательно его разглядывала.
– Это чудесно. Спасибо вам. – Она порывисто обняла Чиро.
– Мама, когда он умер, компания выпустила акции, чтобы возместить близким ущерб. Мы обналичили бумаги и положили деньги в банк. Вот, – он протянул ей конверт, – остаток. Из этой суммы я оплатил свой билет.
Катерина отстранила конверт, даже не заглянув внутрь.
– Сохрани это для моего внука. И поцелуй его от меня.
– Мама, разве тебе не нужны деньги?
– Ты в точности как твой отец. Он бы отдал последнюю лиру нуждающемуся.
– Чиро, оставь эти деньги для своей семьи, – сказал Эдуардо. – Мама сейчас обеспечена всем необходимым.
– Мама, расскажи, как ты жила все это время.
– Да, мама, расскажи Чиро, где ты жила, – поддержал его Эдуардо.
– Я работала в монастыре в Монтикьяри-Фонтанелле на озере Гарда.
Как же близко она находилась от них! Живя в Сан-Никола, он легко мог бы запрячь повозку и съездить на озеро Гарда. А ему казалось, что мать утеряна безвозвратно, что дороги к ней не найти.
– Я была слишком больна, чтобы вернуться к вам, мальчики. А когда почувствовала себя лучше, ты, Чиро, был уже в Америке, а Эдуардо принял сан. Сестры мало мне о вас рассказывали, они боялись, что я попытаюсь сбежать из больницы. Они говорили, чтобы я представляла вас здоровыми, счастливыми, под опекой добрых монахинь. Так я и справлялась. Я молилась о даровании здоровья и сил, чтобы мы смогли однажды снова быть вместе.