Жена башмачника

Триджиани Адриана

Чиро представил свою мать, гадая, что бы она подумала про войну и сына-солдата. Он решил, что ей бы не понравилась невзрачная униформа. Эдуардо, наверное, поддержал бы его, но не захотел бы, чтобы брат сложил жизнь – кроме как во славу Господню.

Мысли Чиро переключились на отца, и он заплакал, – он плакал обо всем, чего лишился. Отец знал бы, что сказать и как приготовить его к худшему. Отец учит сына быть храбрым, поступать по правде и защищать слабых. Чиро потушил сигарету и спрятал лицо в ладонях, склонившись вперед, укрываясь от звезд под пологом листвы.

Вытерев

слезы рукавом, Чиро снова откинулся в кресле, не чувствуя облегчения от этого взрыва чувств. Слабоватый катарсис, подумал он. И снова взглянул на небо. Луна стала ярче – но в ее сиянии звезды меркли, теперь это были булавки, воткнутые в гигантскую карту будущих сражений.

В маленькой кухоньке при апартаментах Энрико Карузо не было окон. Энца раскатала на столе тесто для ньокки, как учила мать. Начистить и вовремя сварить корзину картошки – непростая задача, но Энца пришла пораньше и, тщательно рассчитав время, успела истолочь вареную картошку, добавила муку и яйца. Паста прекрасно держала форму, совсем как на старом деревенском столе на кухне в Скильпарио.

– Как дела? – спросила Лаура, выкладывая пакеты со свежей зеленью.

Ее сопровождал Колин Чапин, театральный бухгалтер-эрудит, которого Лаура взяла в оборот сразу, как только они начали работать в театре. Сегодня на нем был элегантный костюм, манишка и галстук. Светлые волосы Колина всегда были тщательно расчесаны, серые глаза смотрели внимательно, а очки в толстой роговой оправе придавали ему профессорский вид.

– Купили хлеба у Веньеро. – Колин открыл коричневый пакет и показал Энце буханки.

– Превосходно.

– А шалфей – на рынке у Кассио, – добавила Лаура. – Забавно, я никогда не видела, чтобы Феличита развешивала там базилик.

– И не увидишь, – ответила Энца.

– Вы знакомы с «Овощами Кассио»? – спросил Колин.

– Если она – «Овощи Кассио», то я – «Хлопок Хири», а Энца – «Джут Раванелли».

– Я все-таки пошикарнее, чем джут. – Энца промокнула руки фартуком и насыпала соли в большую кастрюлю с кипящей водой.

Зазвонил дверной колокольчик, Колин пошел открывать. Портье катил перед собой тележку, уставленную бутылками вина, гранеными бутылочками с ликером, хрустальными фужерами, изящными бокалами для шампанского. Было здесь и узорчатое серебряное ведерко со льдом.

– Ну и попойка намечается! – рассмеялся Колин, и Лаура бросила на него в раскрытые двери буфетной полный обожания взгляд.

– Ты влюблена, – с улыбкой заметила Энца.

– Втрескалась по самые завязки, – мечтательно откликнулась Лаура.

– Мне еще не пора подыскивать одноместную комнату в «Милбэнк-хаус»? Когда он собирается познакомить тебя с сыновьями?

– Надеюсь, скоро, но искать соседку по комнате тебе еще рано.

Раскатав последнюю колбаску ньокки, Энца порезала ее на кусочки и каждый наколола вилкой, пока Лаура мыла в раковине и разбирала зелень.

Энца приготовила соус, почистив шафран и положив его на сковородку, где в оливковом масле уже томился чеснок. Она уменьшила

огонь и добавила к смеси еще и сливочное масло. Номер наполнился ароматом итальянского деревенского лета.

– Девушки, вы там как? – спросил Колин.

– Думаю, у нас все готово, – сказала Лаура, оглядывая кухню.

– Тогда я пойду, – сказал Колин.

– Спасибо, – ответила Энца, – вы очень помогли.

– Не за что! – Он подмигнул Лауре, взял шляпу и был таков.

– Этот человек совершенно не вписывается в мою семью. Он ходил в школу «Филипс Эксетер», закончил Амхерст и командовал яхтой во время регаты где-то близ побережья Род-Айленда. Его мать ведет свой род от людей, которые прожили здесь так долго, что у них есть почтовые ящики в Джеймстауне. Я вышла из своей лиги. Прыгнула выше головы. И я совершенно одурманена. Поверь, когда он увидит моих родичей и обнаружит, что мы варим собственное пиво, он больше никогда не пригласит меня на свидание.

– Тогда привези их на Манхэттен, чтобы знакомство состоялось здесь.

– Ага, все семьдесят тысяч родственников. Вместо парома мне понадобится баржа. Нет, спасибо, я предпочту держать семью подальше от посторонних глаз. Если вывалить на него сразу всю эту кучу, он сбежит.

– Если он тебя любит, то не испугается и населения всей Ирландии.

– Ты слишком наивная, – вздохнула Лаура. – Когда дело доходит до положения в обществе, все, что они согласны смешивать, – это коктейли.

Дверь номера распахнулась, впуская лучшие голоса Метрополитен-опера.

Стены апартаментов были обиты белым дамасским шелком с рисунком из черного бархата – цветовая гамма нотной бумаги. Плавные изгибы и певучие линии мебели напоминали о музыкальных инструментах. Две удивительно мягкие белые английские кушетки стояли одна напротив другой, их разделял пуфик, отделанный перламутровыми пуговицами. Единственным ярким пятном в комнате были кроваво-красные розы в окружении глянцевых зеленых листьев, стоявшие в серебряной вазе. Прятавшийся в алькове стол был накрыт к обеду – принадлежавший отелю прекрасный костяной фарфор и приборы из чистого серебра.

– Я на небесах! – донесся из прихожей голос Энрико Карузо. – Шафран! Чеснок! Burro! [66]

– Они рановато! – всполошилась Лаура, помешивая соус. – Нам еще столько всего нужно сделать!

– Спокойствие, – отозвалась Энца.

– Да тут затевается нечто особенное, Эрри! – воскликнула Джеральдина; она стянула через голову джемпер и достала из кармана юбки сигареты.

– Мне необходим бокал вина, – заявил Антонио Скотти, снимая шляпу. Скотти был среднего роста, с чертами типичного уроженца Центральной Италии: нос выдавался как альпийский пик, губы красиво изгибались, а небольшие карие глаза наводили на мысль о птице.

66

Сливочное масло (ит.).