Жена дитя

Майн Рид Томас

– Чтобы она стала моей?

– В каком качестве?

– Как моя жена.

– Жена! Девочка, которой нет еще четырнадцати! Cher capitain (Дорогой капитан, фр. – Прим. перев.)! Вы становитесь турком! Такие мысли не пристали предводителю революционеров. К тому же вы пообещали, что у вас не будет иной возлюбленной, кроме сабли. Ха-ха-ха! Как быстро забыли вы наяду из Ньюпорта!

– Признаюсь. Я рад, что оказался способен на это. То было совсем другое. Не настоящая любовь, но только… ну, неважно. То, что я чувствую сейчас…

не смейтесь надо мной, Роузвельдт. Уверяю вас, я говорю серьезно. Этот ребенок вызвал у меня чувство, какого я никогда не испытывал. Девочка словно просветила меня насквозь, до самой глубины души. Это может быть судьба, предназначение – называйте, как хотите. Но клянусь жизнью, Роузвельдт, у меня предчувствие: она будет моей женой!

– Если такова ее и ваша судьба, – ответил Роузвельдт, – не думайте, что я буду препятствововать ее осуществлению. Она кажется дочерью джентльмена, хотя должен признаться, что его внешность мне не понравилась. Он напоминает мне тот класс, с которым мы боремся. Но это неважно. Девочка – еще ребенок; и прежде чем она будет готова стать вашей женой, вся Европа может стать республикой, а вы – ее президентом! А теперь, cher capitain, идемте вниз, иначе стюард припрячет наши гаванские сигары; что мы тогда будем курить во время путешествия?

От чувств к сигарам – какая резкая перемена!

Но Мейнард не был романтическим мечтателем; соглавшись на просьбу спутника, он спустился в кают-компанию, чтобы присмотреть за своими чемоданами.

Глава XXI

Недолгое торжество

Пока герой С. отправился на поиски новой славы за море, его герб едва не покрылся позором в землях оставленных!

Когда его имя с криками торжества произносилось в Нью-Йорке, в тихих кругах Ньюпорта оно звучало с оттенком презрения.

Многие соединяли его со словом «трус».

Мистер Свинтон наслаждался своим триумфом.

Но торжество его длилось недолго; хотя достаточно, чтобы этот искусный карточный игрок сорвал крупный куш.

Благодаря репутации, заслуженной фальшивым вызовом, с помощью Луиса Лукаса он вскоре обнаружил несколько тех самых жирных голубей, в поисках которых пересек Атлантику.

Голуби оказались не такие жирные, как он ожидал. Тем не менее он выиграл достаточно, чтобы не браться за вожжи наемного экипажа, а прекрасной Франс – за каток для глажки белья.

Для уволенного гвардейца, превратившегося в шулера, начиналось как будто золотое время. Однако ожидания были слишком радужными, чтобы оправдаться, и вскоре его слава стала омрачаться подозрениями; а его соперник постепенно освобождался от тени, на время упавшей на его имя.

Через несколько дней после отъезда Мейнарда в Нью-Йорк стала известна причина его поспешности. Объяснение представили нью-йоркские газеты. Мейнард был избран руководителем так называемой «немецкой экспедиции» и ответил

на призыв.

Как ни почетна была эта причина, она не извиняла его в глазах некоторых, знакомых с его поведением в деле со Свинтоном. Он нанес англичанину очень серьезное оскорбление и в любом случае должен был остаться, чтобы дать ему удовлетворение.

Но газеты сообщали, что он в Нью-Йорке. Почему мистер Свинтон не последовал туда за ним? Теперь поведение обоих казалось не безупречным.

Что касается Мейнарда, то сомнения с него были сняты, и не успел он исчезнуть за поворотом Сэнди-Хука, как была полностью восстановлена его репутация «джентльмена и человека чести».

Требовалось объяснение. И вскоре оно начало вырисовываться.

Вскоре после отъезда Мейнарда в Оушн Хаус стало известно, что в утро после бала из Нью-Йорка на пароходе приплыл незнакомый джентльмен, прошел в номер Мейнарда и провел там целый день.

Стало известно также, что было написано письмо мистеру Свинтону и вручено его лакею. Это подтвердил коридорный, относивший письмо.

Что говорилось в этом письме?

Должен был знать мистер Лукас, и его об этом спросили.

Но он не знал. Не знал не только содержание письма, но и то, что оно вообще было послано.

И когда ему рассказали, он почувствовал, что у него зарождается подозрение. Он сразу решил потребовать у Свинтона объяснений.

С этим решением он направился в номер англичанина.

Он застал его в номере и с некоторым удивлением обнаружил, что тот очень фамильярно расположился со своим слугой.

– Что это я слышал, мистер Свинтон? – спросил Лукас, войдя.

– А что… что вы слышали, доуогой Лукас?

– Письмо, о котором все говорят.

– Письмо… письмо. Пйизнаюсь, совеушенно не понимаю, о чем вы, мой доуогой Лукас.

– Ерунда! Разве вы не получали письмо от Мейнарда – на утро после бала?

Свинтон побледнел и смотрел во всех направлениеях, кроме глаз Лукаса. Он колебался, одновременно пытаясь выиграть время. Однако понял, что отрицать невозможно.

– О! Да… да! – ответил он наконец. – Было письмо – и очень стуанное. Я его пуочитал на следующий день. Мой лакей Фуэнк, этот глупый малый, забуосил его в угол. Я пуочел его только на следующее утуо.

– Оно, наверно, все еще у вас?

– Нет. Я уаскуйил с его помощью сигауу. Нелепый случай.

– О чем оно было?

– Ну… что-то вуоде извинения со стоуоны мистеуа Мейнауда. Там говойилось, что он должен суочно уплыть с вечейним пауоходом из Ньюпоута. Подписано его дуугом Уупеутом Уоузвельдтом, котоуый назвал себя гуафом Австйийской импейии. Я его пуочел. А так как написавший уже уехал, я йешил, что не стоит больше думать об этом непйиятном деле.

– Клянусь Богом! Мистер Свинтон, это письмо ставит нас обоих в очень неловкое положение!

– Но почему, мой доуогой дууг?