Жена тигра
Шрифт:
— Его часы!..
— У тебя есть телефон этой больницы? — прервала я бабушку. — Ты им звонила?
— Я без конца им звоню! — возмущенно ответила она. — Но никто не берет трубку. Там, наверное, никого нет. Господи, Наталия, они забрали его вещи! Его очки… Они пропали…
«Его очки, — думала я, слушая причитания бабушки. — Он протирал стекла, почти засунув их в рот и стараясь непременно хорошенько подышать на каждое, а потом тщательно полировал мягкой шелковой тряпочкой, которую всегда носил в кармане».
При этом воспоминании в мою грудь словно вползла чья-то ледяная рука, не давая нормально дышать.
— Что же это за место такое? Зачем он туда отправился? Чтобы умереть? — продолжала вопрошать бабушка, голос которой
— Я не знаю, бабуля, — сказала я. — К сожалению, я вообще не знала о том, что он собирался куда-то ехать.
— Ничего бы и не случилось, если бы вы не врали! Вам ведь обязательно надо было врать, вечно вы с ним о чем-то шептались, а потом он врал, ты тоже… — Было слышно, что мать попыталась забрать у нее трубку, но бабушка резким «нет!» пресекла эти попытки.
Я заметила, что Зора вылезла из машины, неторопливо потянулась, оставила сумку-холодильник на полу, возле пассажирского сиденья, и захлопнула дверцу. Цыганята, прислонившись к заднему бамперу, курили по очереди, передавая сигарету друг другу.
— Ты уверена, что дед никакой записки не оставил? — поинтересовалась я, и бабушка с подозрением переспросила, о чем идет речь. — Ну, просто записки, — сказала я. — Любой. Ты ничего такого не находила?
— Нет. Я же тебе сказала: ничего не понимаю. Почему ты спрашиваешь? — насторожилась она.
— А что дед тебе сказал, когда уезжал?
— Что поедет к тебе.
Теперь уже насторожилась я. Интересно, кто и что мог об этом знать? Много ли вообще было кому-то известно о намерениях моего деда? Он явно рассчитывал на многолетнюю привычку, издавна сложившуюся в нашей семье. Мы обманывали друг друга насчет своего здоровья и прочих неприятностей, щадя чувства близких и стараясь не давать им поводов для страхов и опасений. Например, в тот раз, когда моя мать сломала ногу, упав с крыши лодочного сарая в Веримово, мы с ней позвонили домой и сказали, что немного задержимся, потому что наш дом слегка затопило. Когда мою бабушку положили в кардиоклинику в Стрековаце, чтобы сделать ей операцию на открытом сердце, мы с матерью, пребывая в счастливом неведении, отдыхали в Венеции, а дед лгал нам по телефону, что все в порядке. Слышно было настолько плохо, что это уж точно мог быть лишь наш городской телефон, и никакой другой. Потом он вдруг заявил, что решил свозить бабушку на целебные источники в Люцерну.
— Ты мне скажи номер телефона той больницы в Здревкове, — попросила я.
— Зачем? — Бабушка все еще была исполнена подозрений.
— На всякий случай.
Отыскав в кармане какой-то смятый рецептурный бланк, я прижала его к стеклу телефонной будки. Вместо карандаша, правда, нашелся лишь какой-то замусоленный огрызок — явное влияние деда, это он привык использовать карандаш до тех пор, когда его уже и в пальцах-то удержать трудно.
Записывая номер телефона, я увидела, что Зора машет мне рукой, указывая в сторону Боро с его бифштексами. Затем, с отчаянием оглядев длинную очередь, она по бровке обошла грязную колею и встала за голубоглазым солдатом, которому на вид было лет девятнадцать, не больше. Парнишка окинул ее взглядом с головы до ног, потом тоже, правда исподтишка, то и дело поглядывал на мою приятельницу, пока Зора что-то ему не сказала. Ее слов мне, разумеется, слышно не было, но громовой хохот, которым разразились солдаты, стоявшие рядом с голубоглазым юнцом, я отлично расслышала даже в закрытой телефонной будке. Уши у мальчишки стали совершенно малиновыми. Зора быстро и удовлетворенно глянула на меня и продолжила как ни в чем не бывало стоять, скрестив руки на груди и внимательно изучая меню, написанное мелом на доске. Чуть ниже висела картина, на которой была изображена корова в пурпурной шляпке, очень похожая на ту, что паслась у дальнего края стоянки, привязанная к колышку.
— Вы сейчас где, девочки? — спросила бабушка.
— К ночи должны до Брежевины добраться, —
— Я все-таки не понимаю, каким образом получилось, что никто из нас ничего не знал. — Она явно ждала, что я признаюсь, вздохнула и продолжила: — Ты мне опять врешь. Ты-то наверняка все знала.
— Ничего я не знала!
Но ей, конечно, хотелось, чтобы я заявила, например: да, я заметила кое-какие симптомы, но не обратила на них внимания. Мол, мы с дедом поговорили об этом, и он меня успокоил. Сейчас я могла сказать все, что угодно, лишь бы ей не было так страшно от мысли, что дед, живя вместе с нами, чувствовал себя совершенно одиноким и без нашей помощи сражался со смертельным недугом.
— Тогда поклянись! — потребовала бабушка. — Поклянись моей жизнью, что ничего не знала.
Теперь выдержать паузу пришлось мне. Она молчала и ждала моей клятвы. Поскольку ничего так и не прозвучало, бабушка вдруг обычным голосом сказала:
— Там, должно быть, страшная жара. Вы, девочки, воды-то пьете достаточно?
— Да, у нас все в порядке.
Бабушка еще помолчала и посоветовала:
— Когда будете есть мясо, проверяйте, чтоб внутри розовым не было.
Я сказала ей, что очень ее люблю, и она первой прервала разговор, не прибавив больше ни слова. Я еще несколько минут прижимала к уху молчавшую трубку, а потом позвонила в больницу города Здревкова. Если то или иное селение находится у черта на куличках, это ясно сразу. Чтобы туда дозвониться, нужна целая вечность, а звук такой далекий и невнятный, словно ты с тем светом разговариваешь.
Я два раза набирала номер, до бесконечности слушала долгие гудки, потом попытала счастья в третий раз, но с тем же результатом. Повесив трубку, я поспешила на помощь к Зоре, уже успевшей скрестить рога с могучим Боро. Она пыталась заказать то, что в столичных забегаловках именуют усиленным бургером с двойной порцией лука, а Боро внушал ей, что здесь Брежевина. Если она хочет получить двойной бургер, то он его и сделает, а вот об усиленном бургере никогда не слыхал и понятия не имеет, что это, черт побери, такое. Под стеклом внутри прилавка-холодильника грудами лежали ломти сырого мяса, рядом на плите в чугунных котлах булькало какое-то коричневое и маслянистое варево. Сам Боро, стоявший за прилавком, был суров, изъяснялся весьма кратко и потребовал от нас точной суммы без сдачи. Видимо, так он решил отомстить нам за пресловутый усиленный бургер.
Пока Зора держала в обеих руках изготовленные им гамбургеры, я рылась у нее в карманах в поисках кошелька и решила все-таки спросить у Боро:
— Вы не знаете, как доехать до Здревкова? — Я наклонилась над прилавком и протянула ему розовые и голубые банкноты. — Или, может, вы хотя бы скажете нам, в какой это стороне?
Но оказалось, что он понятия не имеет, где это.
В половине восьмого, когда солнце уже садилось в груду синеватых облаков на горизонте, впереди наконец завиднелась Брежевина. Мы свернули с главного шоссе и поехали по местной дороге в сторону моря. Городок оказался даже меньше, чем я ожидала. Его обсаженная пальмами набережная едва умещалась между берегом моря и стайкой магазинов и ресторанов, высыпавших на обочину шоссе. Кофейные столики и стойки с открытками торчали буквально посреди дороги. Дети, проезжая мимо нас на велосипедах, шлепали ладошками по нашему багажнику. Туристический сезон еще толком не начался, но из открытых окон уже слышалась польская и итальянская речь. Мы медленно проехали мимо большого универсама, миновали почту и площадь перед тем монастырем, где нам предстояло развернуть временную бесплатную клинику и делать прививки обитателям сиротского приюта.