Жена
Шрифт:
— Не мели: «Первый герой»! Первая-то моя бригада на последнюю скатилась… — И отвернулся, чтобы при свете костра не увидела Анна его искажённое обидой лицо. Но голос его дрогнул.
То, что тогда, в февральскую вьюгу, он не оставил машину, спас инженера, — это Семён не считал заслугой: так поступил бы каждый, и он иначе поступить не мог. Ему было стыдно вспомнить, как его чествовали за это. Казалось тогда, что люди лгут и себе, и ему: он не сделал ничего такого, чтобы с ним носиться! Неужели спасти человека — значит прославиться?! И в который раз
Он лёг у костра, поглядел на небо и неожиданно для себя подумал:
«Звёзд-то сколько! Так бы и собрал их на нитку… да ей на шею… за ласковое сердце»… — но рассердился и недружелюбно сказал:
— Наболтала ты мне всякого!
— Буду болтать, пока камень треснет! — весело отозвалась Анна. — Надо так жить, бригадир, чтобы на твою славу и тень не легла!
— Да какая слава! Что вы все сговорились, что ли? — закричал Туканов и поднялся, услышав, что к стану приближается машина: зашуршал ковыль, и тут же вынырнул из темноты «газик» и остановился у самого костра.
Низко пригнув голову, из машины вышел директор совхоза Винокуров, выпрямился и спросил хрипло:
— Загораете, хлеборобы?
Был Винокуров коренаст, с властной поступью. Казалось, каждый его жест давно продуман, рассчитан и экономен, как и слова.
— Другие бригады по огням тракторов в ночи находим: вся степь полыхает, а вашу — по звёздам еле отыскали… — бросил он сурово.
Из машины ещё вышел высокий, статный человек, кинул кепку на лоб, и Семён узнал Фёдора Слепынина, бригадира второй бригады.
— Свадьба у нас сегодня, Владимир Демьяныч, — сообщила Анна. — Борис Шумков с Таськой из колхоза «Дерзанье» окрутился.
— Дерзанье! — повторил Винокуров. — Плохое у вас дерзанье получается. О свадьбе слыхал… А ты, бригадир, что же отстал, не пируешь?
Анна не дала Семёну ответить.
— Что вы! Только с трактора сошёл! Насилу я его поесть уговорила: третьи сутки не спит, не ест!
— Знаю, — коротко отозвался директор и оглядел бездонную ночь, глубоко вдохнув запах плодородной земли и горький аромат полыни.
— Ну, как вы тут живёте? — спросил он. — Рассказывайте.
— Чего рассказывать: живём-колотимся… — ответил на этот раз Семён и замкнул рот, будто захлопнул.
Слабые отблески огня гуляли по лицам людей, отчего казалось, что все то смеются, то сердятся.
— Плохо колотитесь… Я вот привёз тебе заместителя на помощь, — указал Винокуров на Слепынина.
— У него своя бригада есть… — удивился Семён.
— Там хорошие люди остались… Пусть поработает заместителем.
Семён и Анна, потрясённые, долго молчали: Федор Слепынин — один из самых деятельных в совхозе
— Провинился, что ли? — полюбопытствовала Анна.
Винокуров долго прикуривал, зажигал спички одну за другой. Они тухли. При вспышках близкого огня были видны усталые набухшие веки.
— Ах, люди! — воскликнул он наконец. — Да разве только за провинку людей снижают? Иногда такое снижение за честь большую считать надо. Фёдор работает так, что у него и бык телится!
— Та-ак… — протянул Семён. Он понял: его взяли на буксир, как трактор Бориса Шумкова, сегодня утром застрявший в солончаках. Это было горько. Однако в совхозе, видимо, не знают, что он ударил Николая.
— Лучше тогда Слепынина бригадиром поставить, а меня — заместителем. Я здесь — не по масти козырь…
— Нет, зачем же! — помедлив, возразил директор и затянулся. Щёки его почти всосались под скулы. — Тебя нам снимать не для чего…
«Не знает!» — с горечью решил Семён и, шагнув к директору, тихо сообщил:
— Не справлюсь я… сегодня вон тракториста ударил!
— Знаю, — так же тихо ответил Винокуров, вздохнул и отошёл к машине. — Мы из тебя сделаем бригадира… Он влез под тент «газика». — Устраивайтесь тут, я поехал… — прозвучал оттуда его голос.
— Ну, что я говорила? — шепнула Семёну Анна и тут же обратилась к Слепынину: — Яишенки не хотите ли, Фёдор Иванович? Я мигом поджарю.
— Я сыт, — заговорил тот. — Наелся так, что лоб твёрдый! Поспать бы мне: тоже третьи сутки не сплю… — По-свойски направился в вагон, и скоро оттуда послышался здоровый сильный храп.
Семён тоже направился в вагон, тихо лёг в темноте, но уснуть не мог, метался на своей постели. В голове звенело, сердце, словно сдавленное, билось медленно и неравномерно. Усталость и счастье мешали спать.
Увидев в квадрате окна вагона поголубевшее небо с бледной звездой посередине, Семён облегчённо вздохнул. Ему показалось, что подняли его лёгкие крылья вверх и качают над землёй вместе со звездой в голубом сияющем небе.
Он ненадолго забылся. При мысли, что сегодня праздник, вздрогнул и открыл глаза. Сознание враз стало насторожённым и ясным.
За вагончиком стрекотал мотоцикл, перекликались тракторы, лязгая гусеницами, вздыхали выхлопные трубы. Всё это был обычный рабочий гул, от которого по утрам приходит счастье; только сегодня это счастье ощущалось полнее, что-то примешалось к нему такое, что сердцу было даже больно.
Семён подошёл к окну. Небо было чистое, точно выметенное. Одно белое резвое облачко порхало, играя, рвалось на лоскутки и снова соединялось, шевелилось: вот оно взметнулось высоко, точно отдуло ветром светящуюся кисею.
Шум на стану потускнел: мотоцикл прошёл, трактора глухо рокотали в работе.
На скамье, около столовой, сидела Анна. Семён понял, откуда у него радость. На лице женщины и в чёрных тёплых глазах держалась странная нежность. Она смотрела вдаль, словно ожидая. Вот появился около неё Николай. Лицо женщины стало строгим и тревожным.