Женская рука
Шрифт:
Похоже, Хэролда это ничуть не трогает.
— Все равно, заливает она бензин или нет, просто думать об этом не могу, — продолжала Ивлин. — Уин и Дадли — на станции обслуживания!
Она скорбно сжала губы, словно беда эта приключилась с ней самой.
— Большинство попало в такой же переплет, — сказал Хэролд. — Большинство англичан… После Суэца.
— Но ведь Берды многое могли продать и купить, — возразила Ивлин. — Одна эта лестница, которую они вывезли из Италии, наверно, стоила больше всего, что было у других.
Она намеренно не включила в их число себя с Хэролдом.
—
Приглашенные поднимались по розовым ступеням, Берды встречали их наверху — одних с заученной сердечностью, других с иронией, замаскированной под тактичность. Ивлин, женщина неглупая, все это понимала и всегда радовалась, что над ней Уин и Дадли не иронизируют. Оттого что Хэролд управлял их делами в стране с населением неподходящего цвета кожи, она была, можно сказать, членом семьи Бердов.
Уин Берд получала наслаждение от приемов. Она не могла устоять против маскарадного костюма. Ее красивые длинные бедра и ноги были созданы, чтобы выставлять их напоказ, и она этим пользовалась. Взять хоть червонного валета из золотой парчи в год, когда Богач проявлял к ней слишком горячий интерес. Несмотря на скандал, Уин, наверно, была безмерно довольна, что пренебрегла такой персоной. В то лето, когда Фезэкерли проводили свой затянувшийся отпуск в Австралии, Уин настояла, чтобы Ивлин взяла с собой червонного валета: он так пригодится на пароходе, а потом можно его кинуть за борт. Ивлин согласилась только потому, что не умела отказывать. Хотя, конечно же, она никогда не носила ничего такого вызывающего, уж не говоря непристойного, как никчемушная туника Уин. И во время плавания и после Ивлин с грустью думала о щедром подарке их работодательницы, стараясь при этом не вспоминать о своих всегда довольно тощих бедрах. Когда плавание закончилось, она костюм продала.
— Может, Уин и сумеет приноровиться к заправочной станции, — сказала она Хэролду. — Есть в ней эдакая жилка. Не то чтобы вульгарность. Грубоватость. Наверно, люди правду говорили.
— О чем?
— Да ты знаешь. Что была хористкой.
— Не помню, — сказал Хэролд, а она уверена, он помнит.
— Бедняжка Уин, сердце у нее золотое. Но до чего ж некрасива!
— Физиономия козья, а фигура — что тебе статуя. Не всякой женщине такое везенье.
— Ох, Хэролд, разве можно так!
— А что особенного? Иные мужчины неравнодушны к козам и даже, говорят, к статуям.
— Ох, Хэролд, это ужасно! Это извращенность!
Но она была рада. Рада случаю произнести словечко из языка посвященных.
Дома преуспевающих владельцев, рассыпавшиеся по горной гряде, казалось, подпрыгнули, одобряя ее веселую умудренность. Но дома явно встречались все реже. Да к тому же из расщелины подул ветер, и ей стало холодно. Вспыхнувший было смех дрогнул и погас.
— Я очень надеюсь, войны не будет, — сказала Ивлин.
— С чего это ты вдруг?
— Из-за моих скромных капиталовложений, разумеется. Хороши бы мы были без них.
— В пиковом положении, как все прочие.
Спорить Ивлин была не готова. Что бы там Хэролд для себя ни решил, а она — не прочие.
Дорога превратилась в едва заметный
— Вот видишь, я говорила, она заглохнет, — сказала Ивлин. — Кому взбредет в голову строиться на такой бесплодной земле, разве что совсем чокнутому.
Потом, на последнем всплеске исчезающей дороги, глазам представился исхлестанный непогодой дощатый домишко.
— Кто-то здесь все-таки поселился, — сказал Хэролд.
— Что? Здесь? В такой лачуге!
И вправду, деревянный домишко иначе как лачугой не назовешь. Он притулился прямо к скалистому утесу, и сработали его, видно, без намека на свободу и мастерство. Этот беззащитный плод неумелых усилий возбудил в Ивлин яростное презренье. А Хэролда непринужденность, что ощущалась в неуклюжих пропорциях, в кривой, хлипкой деревянной лестнице и открытой в сторону моря веранде, растрогала, пробудила тоску по чему-то, что никогда ему не давалось. Наверно, с таким же успехом можно увидеть в этом домике и лачугу или представить, как ворочаются на соломе большие мягкие звери или огромные шелковистые птицы созерцают океан из-за деревянных перекладин. Воображение часто его выручало, хотя жене он никогда бы в этом не признался.
Но тут действительность озадачила Хэролда Фезэкерли.
На наружной наклонной лестнице возникла голова, лицо, широкие плечи заслонили крышу, дорогу, и человек заглянул в почтовый ящик, при этом явно не ожидая никаких писем.
А потом все с тем же выражением сомнения и надежды лицо неизвестного обратилось к путникам.
И тут Ивлин услышала, как ее муж не позвал — скорее проговорил растерянным, не своим голосом. Дико было слышать этот тонкий голос от такого Хэролда:
— Клем! Клем, ты? Даусон?
На красном, обветренном лице под жестким ежиком волос выразилось застенчивое признание. Ивлин пришла в ярость. Слишком много об этом человеке она знала наперед. Тугодумы вызывали в ней бешенство, почти такое же зримое, как кровь. О да, она знала!
Хэролд запинался от волнения.
— Ивлин, помнишь Клема?
И он обернулся к жене.
Пораженная, она увидела: он вдруг помолодел. Нет, спешить ей незачем.
— Клем Даусон?
Она могла бы гордиться своей неспособностью вспомнить.
— «Симла». «Непал», — подсказывал Хэролд.
И вот смутно, со вздохами она стала припоминать, позволила себе припомнить грузного инженера-механика на одном пассажирском пароходе, потом на другом. С тех пор солнце и ветер изрядно его подсушили. В те дни, в жаре и духоте машинного отделения, он был румяный, лоснящийся, точно сдобный пирог. Плотный. Позже, на берегу, она могла бы узнать его лучше, но ей это не удалось.
— А, да, конечно.
Независимо от своих чувств приходится соблюдать приличия, и Ивлин пустила в ход свои чары. Но корабельные механики всегда были ей не по вкусу. Начальники интендантской части в нынешние времена почти все народ компанейский, старшим помощником капитана иной раз можно и плениться, а механики, даже когда заказывают на всю компанию коктейль «Дама в белом», кажется, все равно пребывают в недрах корабля со своими двигателями, или как оно там называется.