Жертва

Купер Наташа

— Мы постараемся сделать все возможное, Кейт, хотя я боюсь, что мы не потянем такие расходы. Нам ведь приходится думать еще о троих.

— Я понимаю, мама. — В голосе Кейт звучала нескрываемая радость.

Деб не хотела даже представлять все то, что может встретиться на пути Кейт и высосать из нее сегодняшнее счастье. «Жизнь — это эмоциональная липосакция», — подумала Деб.

— Я и не рассчитываю, что вы будете за меня платить, — сказала Кейт.

— Вряд ли ты сама…

— Погоди минутку, мама, послушай…

— Ты заслуживаешь всего, о чем мечтаешь, Кейт. Я бы с радостью исполнила

все твои мечты, но боюсь, мы не осилим такие значительные расходы.

— Потому-то я и звоню.

Деб посмотрела на фотографию Кейт, висевшую перед ней на стене. Она не слышала в голосе дочери столько радости и оживления с тех пор, как та была ребенком и приходила в восторг от свечей на праздничном торте. Больше всего на свете Деб боялась спугнуть ее безоблачное счастье.

— Я получила письмо от солиситоров Лоры Чейз, — продолжала Кейт. — Ну, ты знаешь… Жены моего отца.

— Да. Я знаю, кто она. И чего хотят ее адвокаты?

— Они сказали, что завещание моего отца наконец признано действительным. Это было очень-очень сложно. Во-первых, из-за налоговых вопросов, а во-вторых, из-за того, что отец написал дополнение к завещанию сразу после того, как встретился со мной, а еще из-за формы, в которой он изложил это дополнение. Он основал что-то вроде трастового фонда. Адвокаты с самой его смерти старались сообразить, как лучше исполнить завещание.

— Фонд?

Деб не осознавала, что хмурится, пока не почувствовала боль в напряженных мышцах лба.

— Он оставил тебе какие-то деньги?

— Ну, не совсем деньги. Он сделал дополнение к завещанию, в котором написал, что, если с ним что-то случится, его жена обязана будет оплатить мое обучение, причем я имею право выбрать любую профессию, какую захочу.

— Очень мило с его стороны, — произнесла Деб с таким чувством, словно у нее в горле застрял теннисный мяч. — Только, боюсь…

— Нет, мама, послушай. Это очень важно. По закону миссис Чейз обязана оплатить мое обучение, что бы я ни выбрала. Адвокаты сказали, что отец специально отметил… погоди минутку… вот: «…в области медицины, или юриспруденции, или бухгалтерского учета, или любой другой специальности. Я хочу, чтобы она получила достойную профессию и достаточно денег на то время, которое понадобится для получения квалификации».

— Как великодушно с его стороны.

Деб очень хотела порадоваться за Кейт, но не могла. Через открытую дверь она видела неприбранную гостиную и затылок Адама. За то время, пока она сидела в тюрьме, у него появилось еще больше перхоти, и сейчас белые чешуйки ковром устилали плечи. Маркус все еще злился и шипел, сидя за письменным столом, а Луис уже шмыгал носом. Дебора стояла возле лестницы, ведущей на второй этаж, и слышала, как Милли со Стивом играют в тюрьму. Деборе следовало радоваться, что Кейт вырвется из всего этого ада.

И она действительно радовалась.

— Еще Триш сказала, что со временем познакомит меня с теми, кто работает у нее в конторе, и объяснит, как надо себя вести, чтобы сойтись с ними. Ну разве не здорово?

Деб почувствовала, как волны тепла одна за другой окатывают ее с головы до ног, смывая чувство обиды. Деньги Малкольма дадут Кейт то, что она хочет, а Деб вновь останется в стороне. И все-таки она

не обижалась.

— Да, моя дорогая, — сказала она. — Это очень здорово. Только тебе совсем не надо меняться, чтобы с кем-то сойтись, Кейт. Тебя все примут такой, какая ты есть.

— Спасибо, мамочка, и все-таки мне придется столько всего узнать и столькому научиться. Ну ладно. Мне пора идти. Передай остальным, что я их люблю. Пока.

— До свидания, Кейт, — ответила Деб и вернулась в гостиную с телефонной трубкой в руке.

— А дверь что, нельзя закрыть? — ядовито поинтересовался Маркус. — Здесь ужасный сквозняк.

— Тихо!

Адам показал на стоящий в углу комнаты телевизор. В шестичасовых новостях показывали, как по ступеням какого-то огромного здания спускается знакомая фигура. Голос диктора произнес:

— Сегодня доктор Арчибальд Фоскатт предстал перед дисциплинарным комитетом Генерального медицинского совета. В результате с него были сняты все обвинения в грубой профессиональной небрежности, предъявленные в связи со смертью Айана Уотлама.

После короткой паузы раздалось шуршание бумаг в руках Фоскатта и сухой кашель, а затем прозвучало заявление, явно подготовленное заранее:

— Бесконечно сочувствуя всем тем страданиям, которые миссис Дебора Гибберт перенесла во время своего заключения, я должен сказать, что не имел никакой возможности их предотвратить. В тот момент, когда я прописывал мистеру Уотламу антигистаминный препарат «терфенадин», медицина не знала, что его опасно принимать в сочетании с грейпфрутовым соком. Таким образом, моя ошибка не является небрежностью. Я всегда служил пациентам верой и правдой. Я очень счастлив, что это признали и на заседании дисциплинарного комитета. Последние годы были крайне сложными и для меня, и для моей супруги. Благодарю за внимание.

Игнорируя вопросы журналистов и простых зевак, доктор Фоскатт взял жену под руку и повел ее к ожидающему автомобилю. Автомобиль оказался гораздо дороже, чем те, что доктор водил в Норфолке. Деборе было любопытно, кто мог так щедро его финансировать. Кроме того, Деб интересовало, верит ли кто-нибудь, кроме нее и Анны Грейлинг, что именно Фоскатт дал отцу тот астемизол, который нашли при вскрытии. Никто, кроме доктора, этого сделать не мог. Однако Деб не имела возможности доказать свое предположение. Ее саму обвинили только на основании догадок, и она никому не желала той же участи. Даже доктору Фоскатту.

— Вы закроете наконец чертову дверь?! — закричал Маркус, расчесывая зудящую, потрескавшуюся кожу на пальцах. — И выключите телевизор! Я не могу сосредоточиться.

Адам нажал кнопку на пульте, чтобы убрать звук, и посмотрел на Дебору. Ее глаза, точно темные камни, застыли на белом, безжизненном лице. Затем Маркус сказал что-то еще, и ее глаза изменились. Теперь она была опасной.

Адам не задумываясь сделал три больших шага и встал между женой и сыном.

Он вернулся на диван почти сразу, однако Деб заметила и все поняла. Он все испортил. Вся его кропотливая, болезненная работа над своими страхами и неуверенностью Деб пошла прахом. Он упустил единственный шанс, который у них оставался. Теперь она знает, что он считал и считает ее виновной. Адам подумал, что лучше бы он умер.