Жертва
Шрифт:
— О! — вскинулась она в испуге. — Он наши помои прольет!
…Пытаясь переступить жердь, незадачливый бегун попал костылем в ушат, деревянная нога застряла. Напрасно ходульник пытался высвободиться и скинуть тяжесть — ушат тащился за ним по мостовой. И Золотинка с невнятным воплем бросилась подхватить жердь. В самоотверженном порыве уберечь «наши помои» она попала под голенастые ноги наскочившего на нее бегуна, тот торопливо перекинулся наземь, но все равно, вперед — к цели! А Золотинка схватила жердь, за ней, повинуясь примеру, — Нелюдим; ходульники, поминая отца и мать, толкались об него костылями, как об пень. Все же Золотинка с Нелюдимом успели подхватить ушат — как
Туго пришлось Золотинке с Нелюдимом: неловко согнувшись, скачущим приставным шагом неслись они к Цветной площади под свист и улюлюканье безжалостной к проигравшим толпы и вынуждены были при том улавливать малейшие прихоти задней ноги ходульника. Ушат тарахтел о мостовую.
Уже раскрылась площадь, заставленная праздничными столами, площадь с высоченным шестом посредине, на котором зеленела листва, уже… Ходульник споткнулся во весь свой ходульный мах и рухнул, вскинув тощие костыли, въехал носом и грудью на долгий, что твой переулок, стол, обильно сшибая головой и тарелки, и кружки.
Ушат опрокинулся — как ни взвизгнула Золотинка, визгом ничего уж нельзя было поправить.
Ушат стукнулся, из гулкого его нутра плеснули в дорожную пыль жалкие брызги помоев — последние, поди их теперь сыщи!
Золотинка застыла, неприятно пораженная.
Ничтожный итог самоотверженных усилий отрезвил-таки и Нелюдима, который глянул на Золотинку с внезапно проснувшимся недоумением.
Между тем далеко заехавший вместе со скатертью ходульник колотил тонкими отростками ног, как поверженный жук.
Однако недолго было и встать.
Золотинка сразу же это сообразила.
— Что стоишь? Понесли! — крикнула она Нелюдиму. Снова они подхватили жердь с пусто крутнувшимся ушатом и кинулись куда-то, заковыляли (что касается Золотинки — в особенности) между нагромождениями скамеек и столов, между спешившимися бегунами и их поклонниками, между победителями и побежденными, между проклятиями и смехом… И выскочили в первый попавшийся заулок, разом укрывшись тут от свидетелей своего сомнительного прошлого.
— Всё! — воскликнул Нелюдим с нетерпимыми нотками в голосе.
Золотинка внутренне сжалась, догадавшись, что обстоятельства переменились для нее к худшему. Жердь в руках грубо дернулась, Золотинка остановилась.
— Довольно! — продолжал Нелюдим, выказывая признаки несправедливого раздражения. — И хватит!
Щеки юноши посвежели, словно он только сейчас опомнился и уразумел сомнительную природу приключения, в которое втравила его Золотинка.
Но почему Золотинка?
Сам хорош, подумала она с негодованием. Тем более, что и нога саднила. «Тебе бы так!» — добавила она мысленно. Щеки разгорелись, и глазами она умела сверкать не хуже. Так стояли они, взаимно испепеляя друг друга взглядами. «Да если бы не ты — ха! — чего бы я попала в эту дурацкую переделку?» — выпалила Золотинка без слов. — «Вот еще!» — возразил он точно так же. — «Очень надо!» — безмолвно фыркнула она в ответ. — «Подумаешь!» — «Плакать не стану!»
Они стояли в затишье за выпряженной двуколкой с парусиновым верхом, где было удобно препираться — никто не мешал.
— Вот! — с вызовом воскликнул Нелюдим и бросил свой конец жерди.
Пустой ушат стукнул, и шест упал. Золотинка, пораженная этим предательским малодушием, продолжала удерживать свой конец — без всякой на то нужды. Острое чувство обиды непонятно на кого и на что пронзило сердце.
— Я ухожу! — холодно объявил Нелюдим.
Но остался на месте.
— Прощай! — сказал он еще раз.
Она хмыкнула и скривилась,
Вздохнула, словно со сна, и заставила себя встряхнуться, чтобы обратить мысли к палатам княжича, из которых Нелюдим Невестьоткельпришедич так некстати ее увел.
Пустой ушат, слишком громоздкий, чтобы носить в руках, она водрузила опять на голову, примяв шляпу, прихватила жердь и тоже пошла. Сначала в одну сторону, а потом, спохватившись, — в другую.
Тут она попала в низкий проход под домом, который покоился на каменных подпорках и переложенных между ними балках. Просвет закрывала зыбкая толпа, но Золотинку пропустили, принимая ее за участника шутовского действа, за лубяного ратника со шлемом и с копьем.
На прилегающем пустыре гремело конное ратоборство. Пыль застилала воздух, частым путанным эхом отдавался между стенами топот копыт, потом звонкий, полновесный удар — и рев, свист, улюлюканье, смех, восклицания. Лубяные витязи мчались навстречу друг другу, но сражались они не между собой, а с деревянным щитом, установленным на конце перекладины, которая вращалась на столбе. Самый столб высился посреди ристалища, разделяя скачущих во весь опор витязей.
Все это, ненароком оказавшись в первых рядах зрителей, Золотинка схватила одним взглядом и большего не успела. Народ, раздраженный Золотинкиным вооружением — ушат и жердь, вытолкал ее на ристалище; чьи-то настойчивые руки пытались ее схватить, она уклонилась и так удачно, что очутилась на поле в тот самый миг, когда скачущий по соседней дорожке витязь сокрушительным ударом грабель начисто снес щит — перекладина взвизгнула на вертлюге, витязь припал в седле, чтобы не попасть под другое, резко крутнувшееся плечо перекладины. И Золотинка пыталась присесть — поздно!
Высоко укрепленная перекладина ничем ей как будто бы не грозила, да Золотинка не учла — где тут учитывать! — что на конце свободного плеча висел узкий мешок с песком. Он мотнулся, взвиваясь по кругу, да так саданул — со звоном — по ушату на голове, что помойный сосуд брызнул, разлетевшись клепками.
Толпа так и ахнула.
А Золотинка, целая и невредимая, но ошеломленная в точном значении слова, даже и не пыталась опамятоваться, только то понимала, что без ушата не возвратиться ей в особняк Юлия. Она не позволила себе ужаснуться, но с бессловесным отчаянием загнанного в угол и все потерявшего человека кинулась собирать клепки и развившиеся кольцами обручи. И тут же новый топот, всплеск волнующихся на разные лады голосов заставил ее шарахнуться, чтобы увернуться из-под ног расскакавшейся сверх своих сил клячи с костлявой грудью и жалким тощим хвостом, стыдливо подвязанным под самую репицу. Дико скосив глазом, кляча промчалась, унося всадника, на плетеном шлеме которого скалился разинутой подошвой башмак.
Золотинка бросилась опять к растоптанным, раскиданным клепкам и в то же мгновение с умопомрачающим шумом — стук-грох-шлеп! — прибыл к ней и товарищ. Выбитый из седла витязь крепко грянулся оземь корзиной-щитом, что прикрывала грудь. И пока барахтался в облаке пыли, потеряв понятие о пространстве оттого, что круглый шлем навернулся на глаза, Золотинка выхватила из-под поверженного две или три клепки. Быстро сгребла она остальное, сложила на руку поленницей, подняла копье, то бишь жердь, и пустилась прихрамывающим бегом вдоль ристалища наутек, озираясь, чтобы не попасть под копыта. Единым духом проскочила она остаток дорожки, на росстани, где улица развалилась надвое, последний раз оглянувшись, шарахнулась влево, и как раз налетела на пузатого, с оскаленной пастью змея.