Жиголо
Шрифт:
– Держи в курсе, - успел предупредить Королев, и кавалькада импортных автомобилей убыла в сторону московского ханства.
Я сел в ралли-автомобильчик, прогретый равнинным солнцем. Тень от кладбищенского тополя упала на место пассажира, где недавно чертиком прыгал от упоения жизнью Мамин-Мамыкин, и у меня возникло естественное впечатление...
Не запуталась ли его душа в ветвях деревьев? Я бы с ним поговорил - мы о многом не успели поговорить.
Я бы его спросил: Венька, помнишь, однажды мы забежали в церковь? И он ответил бы: да, Димыч, помню.
Нам
Я и Венька тоже решили поучаствовать в коллективном мероприятии. В небольшой и пузатенькой церкви наблюдалось столпотворение. Перед позолоченными иконами в миражной дымке, как люди, горели свечи. И от них был запах тлена и удушья. Священники в парадных рясах, прошитых золотом, вели оперными голосами службу, размахивая чадящими кадилами.
Скоро нам надоело душится с молящим людом, и мы вырвались на свежий воздух. На улице Мамин заявил, что ему надо пи-пи, и я за компанию отправился искать укромное местечко. Мы набрели на церковный домик, окруженный плотным весенним кустарником. У домика бил чистый ключ - он был без дна, как небо. На камнях стояли алюминиевые и стеклянные посудины для святой воды. Веньку, как малолетнего атеиста, все это не могло оставить равнодушным и, улучив момент, он, грешник, начал мочиться...
Прости его, Господи, говорю я, сидя на солнечной стороне автомобиля, прости и прими в Царствие Свое Небесное, и перекрестился.
– Ты что, Димыч?
– удивился бы Мамин, если был жив.
– В армии, - ответил бы, - принял крещение.
– А зачем?
– Не хочу кормить червей, - ответил бы, - и не хочу быть червем.
– Значит, я буду кормить?
– задумался бы друг, если был жив.
– И я буду червем?
– Нет, - ответил бы я ему.
– Я попросил ЕГО о Всевышней милости.
– Дым, ты всегда был себе на уме, - засмеялся бы мой товарищ, если был жив.
– Но все равно спасибо.
Так бы мы поговорили. Впрочем, думаю, нам удалось это сделать: тень от тополя, повинуясь дневной термоядерной звезде, уползла с сидения, и мы оба, я и Веничка, оказались на солнечной стороне.
Это был добрый знак - и я со спокойной душой отправился в суетное московское царство, где в отличии от Небесного, было слишком много проблем.
Редакция известной своими скандалами газеты находилась в центре города. В вестибюле заметил стенд, на котором был закреплен портрет смеющийся девушки. Она была светла в помыслах и смотрела на мир с обезоруживающей детской доверчивостью. Трудно было узнать в ней ту, кто была обезображена болью, мукой и кровью. Строчки, намаранные жирной черной тушью, сообщали о трагической гибели журналистки Марины Владимировны Стешко. На столике угасали свечи полей - ромашки.
– А вы куда, молодой человек?
– выступил пожилой армейский отставник в камуфляже.
– К Горлик я, отец, - ответствовал.
–
– К Анне Алексеевне.
– Ах, к Аннушке, - осмыслил охранник и указал на лязгающие в конце коридора лифты.
Надо сознаться: не люблю женщин в очках. Не знаю даже почему? То ли их глаза за линзами напоминают зимние глаза очковых змей, то ли первая учительница моя пугала своим земноводным обликом впечатлительного мальчика?
Более того, мне не нравятся женщины с бородавками и прочими новообразованиями на лице. Мне плохо от одной мысли, что могу оказаться с такой красотой в постельном тет-а-тет.
И ещё - когда дама курит, зажимая сигаретку желтыми лошадиными зубами, мой желудок бунтует, как карболка, кинутая в бочку с водой.
И последнее: не радует, когда у мадемуазель губы сложены жеманным сердечком; это признак капризности, вздорности, глупости и сексуальной неумехи.
Какие же я должен был испытывать чувства, когда зайдя в нужный кабинет, обнаруживаю госпожу Горлик без возраста, олицетворяющую в себе одной все мои детские страхи и юношеские антипатии.
Было бы смешно - если бы не было так грустно. Я замесил ногами у порога. Сочтя мое поведение за природную стыдливость, Аннушка пустила из губ-сердечком дымок цвета майской сирени и прокуренным баском пригласила присесть.
– Дима, прекрасно-прекрасно, - поправила очки с затемненными стеклами, за которыми таился, подозреваю, пиночетовский внимательный взгляд.
– Выражаю, так сказать, свои соболезнования, - проговорил с любезностью законченного идиота.
– Да, у нас большое горе, но жизнь продолжается, - понимающе улыбнулась опытная журналистка.
– Анатоль просил вам, Димочка, помочь, удушила сигаретку пальцами, - и я вам помогу.
Не сразу понял о ком речь: "Анатоль", а когда вник, дрогнул от мысли: ведь госпожа Горлик имеет право заказать любого живого жиголо дамского клуба. В том числе и меня, в принципе...
Пока я, последний романтик, переживал по такому пустому поводу, как перетрах с дамой сердца, госпожа Горлик прошла к редакционному сейфу; открыв его, извлекла из бронированного нутра папку цвета хаки.
Вернувшись на место, сообщила, что за папочкой и её содержимым уже идет охота: вчера приходили два малоприятных типа в штатском и проявляли весьма нездоровый интерес к материалам Стешко. Да журналюги народ тертый и в конце концов послали пинкертонов в... пеший эротический тур.
– Куда?
– Как в том анекдоте, Димочка, - славно так ржет Анна Алексеевна, обнажая зубы, покрытые канифольным колерком; и в лицах рассказывает историю о привередливом "новом русском", который все не мог выбрать туристический тур для личного отдыха; когда он уже всех достал, ему предложили самый эротический тур и, главное, пешком. И куда надо идти, удивился капризник. И послали его, ну понятно куда, Димочка, - заключила собеседница и, внезапно сбив голос, как заговорщица, приблизила свое лицо к моему. Мариночка просила это опубликовать, если с ней вдруг такая вот неприятность...