Жилец

Топор Роланд

Разумеется, не только эти мелочи стали причиной того, что Трелковский почувствовал еще большее отвращение к самой простой работе по поддержанию чистоты в доме. Дело в том, что вся эта история с мусором порождала у него в душе чувство глубокого стыда.

Всякий раз, поднимая крышку мусорного бака перед тем, как вывалить в него содержимое своего мешка, он искренне поражатся его неизменной чистоте и, можно сказать, даже ухоженности. Его же собственный мусор был едва ли не самым неопрятным, даже грязным во всем доме. Отвратительным, мерзким. Не было ни малейшего сходства между ним и аккуратным, собираемым день за днем мусором других жильцов. Да и вид у «их»

мусора в отличие от «его» был какой–то приличный, вызывающий уважение. Трелковский не сомневался в том, что когда на следующее утро консьержка станет проверять содержимое бака, она без труда установит, какой мусор принадлежал именно ему. Он почти представил себе то выражение презрения и брезгливости, которое появится на ее лице при мысли о нем. Эта женщина подумает о нем, как о каком–то деградирующем типе, а ее ноздри высокомерно задрожат, как если бы мусор излучал запах его собственного грязного тела. Чтобы хотя бы отчасти помешать ей определить, где чей мусор, он иногда доходил до того, что перегибался через край бака и энергично перемешивал весь мусор. Однако даже идя на этот шаг, он чувствовал, что хитрость его будет без труда раскрыта, поскольку консьержка сразу же смекнет, что лишь ему одному могла прийти в голову подобная нелепая затея.

В дополнение к загадке с исчезающим мусором была в этом доме еще одна тайна, которая попросту зачаровывала Трелковского. И была она связана с туалетом. Из его окна — как консьержка и сказала ему в самый первый день ему было видно абсолютно все, что происходило в крохотной комнатке на противоположной стороне двора. Поначалу он отчаянно старался побороть в себе соблазн подсматривать, однако сам по себе факт расположения данного наблюдательного пункта в конце концов сломил его сопротивление.

Теперь он уже регулярно, часами просиживал у окна, разумеется, предварительно выключив в квартире свет, чтобы иметь возможность наблюдать, самому оставаясь незамеченным.

Он стал ревностным наблюдателем непрекращающегося парада соседей. Он видел их всех, мужчин и женщин, снимающих брюки и задирающих юбки, совершенно беззастенчиво приседающих, а затем, после неизбежных жестов, обусловленных гигиеническими требованиями, застегивающих пуговицы или поднимающих язычок замка «молнии», и, наконец, дергающих за цепочку слива воды. Расстояние, однако, не позволяло ему услышать шум падающей воды.

Все это было вполне нормально и естественно. Ненормальным же было поведение некоторых людей, входящих в кабинку. Они не присаживались, почти полностью исчезая из его поля зрения, не производили каких–то манипуляций с одеждой; они вообще ничего не делали. Трелковский внимательно к ним присматривался, иногда по нескольку минут не отрывая взгляда от окна, но так ни разу и не обнаружил ни малейшего намека на какое–то движение. Это казалось ему полнейшим абсурдом, но одновременно почему–то вызывало тревожное чувство. Даже если бы он застал их за каким–то непотребным, а то и вовсе постыдным занятием, ему и тогда было бы легче, однако же нет — он не замечал абсолютно ничего.

Они просто стояли, в полной неподвижности проводили несколько минут кто чуть больше, кто чуть меньше, — а затем, словно повинуясь какому–то неслышному и невидимому сигналу, спускали воду и выходили. Это были не только мужчины, но также и женщины, хотя Трелковскому ни разу не удавалось разглядеть черты их лиц. Но какие причины могли вызывать подобное поведение? Потребность хотя бы некоторое время побыть в одиночестве? Какой–то порок? Необходимость выполнять некий странный ритуал, если все они являлись членами

какой–то секты, о которой сам он ничего не знал? Как же он мог выяснить это?

Он купил подержанный театральный бинокль, однако и это ничего ему не дало. Люди, интересовавшие его больше всего, и в самом деле не делали абсолютно ничего, а их лица казались ему совершенно незнакомыми. Более того, они постоянно менялись, и ему не доводилось дважды увидеть одно и то же лицо.

Как–то раз, когда один из них предавался своему непостижимому для Трелковского занятию, тот решил раз и навсегда положить конец своим сомнениям и недоумениям, и сам поспешно направился к туалету. К сожалению, он опоздал — к тому моменту, когда он подошел, там уже никого не было. Он втянул в себя воздух — характерный запах не ощущался, а на сиденье унитаза совсем не осталось следов, которые могли бы указывать на то, что им недавно пользовались.

Он еще несколько раз предпринимал попытки застать загадочных посетителей туалета врасплох, но всякий раз подходил к уже опустевшей кабинке. Наконец однажды вечером ему, как он думал, повезло. Дверца оказалась закрытой — изнутри ее удерживала в закрытом положении прочная стальная защелка, оберегавшая уединение посетителя. Трелковский стал терпеливо дожидаться, преисполненный решимости не уходить до тех пор, пока не удостоверится в личности посетителя.

Ждать пришлось недолго — из кабинки вышел мистер Зай, небрежно застегивающий на ходу пуговицы брюк.

Трелковский любезно улыбнулся ему, но тот совершенно проигнорировал его и удалился с высоко поднятой головой, как и должен был идти человек, у которого не имелось абсолютно никаких причин стыдиться своих действий.

Но что делал в этом туалете месье Зай? Ведь у него наверняка был свой, в своей собственной квартире. Почему же тогда он решил воспользоваться общим?

В конце концов Трелковский сдался и оставил всякие попытки проникнуть в суть этих тайн. Однако он не прекращал изучать их и делать кое–какие выводы, которые, впрочем, никогда до конца не удовлетворяли его.

6. Ограбление

Кто–то постучал — на сей раз звук донесся из квартиры этажом выше, хотя он не делал ничего, что могло создать сколь–нибудь серьезный шум. А случилось вот что.

В тот самый вечер Трелковский прямо с работы направился домой. Он не особенно проголодался, а с учетом того, что с деньгами у него в последнее время было туговато, решил посвятить вечер наведению порядка в собственной квартире. Несмотря на то, что жил он здесь уже больше двух месяцев, ему так и не довелось пока обустроиться и разложить свои вещи, если не считать самого необходимого на каждый день. Поэтому сразу после возвращения в квартиру он распаковал два чемодана, но вскоре забыл про них и принялся критическим взглядом оценивать окружающую обстановку — глазом инженера, вознамерившегося приступить к осуществлению какого–то грандиозного проекта или крупной перестановки.

Время было непозднее, а потому он решил отодвинуть от стены массивный шкаф; действовал он при этом с величайшей осторожностью, стараясь создать как можно меньше шума. Прежде он вообще ничем подобным в квартире не занимался, и вплоть до этого вечера перестановка мебели казалась ему чем–то немыслимым, вроде изменения расположения стен. Разумеется, во время той памятной вечеринки ему пришлось выкатить кровать в переднюю комнату, однако эту деталь внутреннего убранства помещения он и за мебель не считал.