Жилец
Шрифт:
Это, в свою очередь, вызвало в памяти образы других женщин, с которыми он занимался тем же, чем сейчас. Стелла издала низкий, гортанный стон.
Ему почему–то вспомнился фильм, который он видел чуть раньше в тот вечер. В нем была одна сцена, связанная с попыткой изнасилования. Подруга главного героя оказалась бы весьма соблазнительной жертвой, однако в самый последний момент ей, разумеется, удалось спастись.
В последующих эпизодах показывали сидящую в камере и наказанную королем любовницу кардинала Балю. Луи XI покатывался со смеху, заставляя ее петь ему. Трелковскому показалась забавной мысль
Когда все было кончено, Трелковскому хватило ума поцеловать ее — очень нежно. Ему не хотелось делать ничего такого, что могло бы оскорбить ее чувства. Потом оба уснули.
Но вскоре Трелковский проснулся. Лоб его покрылся испариной, а вся постель словно дергалась взад–вперед. Ему было знакомо это ощущение, и опыт подсказывал, что в подобных ситуациях надо как можно скорее пройти в ванную. Перед тем, как заснуть, Стелла выключила свет, и теперь ему пришлось шарить в темноте, вспоминая, где же находится выключатель. Наконец отыскав его, он зажег свет и встал — его чуть шатало. Дверь в ванную располагалась рядом с кухней. Он опустился на колени над унитазом, положил локти на края и опустил голову на одну руку. Лицо находилось как раз над округлым углублением унитаза, и он отчетливо слышал непрекращающееся бульканье воды.
Желудок вывернулся наизнанку — как перчатка, — выплеснув наружу все свое содержимое.
Это оказалось ничуть не отвратительно, и даже не противно. Нечто вроде освобождения. Частицы вещества, вывалившиеся из его рта, которые, как он надеялся, успели перевариться и усвоиться организмом, не показались ему омерзительными. Отнюдь — он относился к ним совершенно безразлично, как, впрочем, и ко всему остальному. В те секунды, когда его рвало, Трелковский с полнейшим равнодушием относился и к собственной жизни. При этом он старался производить как можно меньше шума и испытывал даже некое чувство комфорта, находясь в столь неловкой позе.
Вскоре ему стало намного лучше. Мысленно вернувшись к тому, что произошло незадолго до этого, он почувствовал, как все его тело пронзила легкая дрожь. Неожиданно он ощутил особую тягу к ласкам и чарам Стеллы несравненно большую, чем несколько часов назад. Его желание было таким сильным, что ему пришлось опорожниться.
Дернув за цепочку, он спустил воду, дождался, пока бачок наполнится снова, после чего спустил воду вторично.
От былого недомогания не осталось и следа, чему он искренне обрадовался.
Его тело словно пополнилось новым запасом энергии, и он, неожиданно для себя, почувствовал желание громко рассмеяться — просто так, совершенно беспричинно. Нет, сейчас он уже не ляжет спать! Ведь если поутру он снова проснется в этом месте, то вновь испытает приступ депрессии.
Вернувшись в комнату, он собрал свою одежду, тихонько оделся, подошел к кровати, нежно поцеловал Стеллу в лоб — и ушел.
Жесткий, сухой холод улицы еще больше взбодрил его.
Трелковский пошел к себе домой. Оказавшись в собственной квартире, он тщательно протер лицо губкой, побрился, снова оделся, а затем присел на край постели в ожидании того момента, когда надо будет идти на работу.
До него доносились голоса птиц. Среди них всегда
Сама по себе идея сравнивать подобные хриплые крики с песней являлась высшим воплощением… тщетности, что ли.
Он представил себе, что случится, если люди вдруг возьмут за правило встречать новый день криками, полными отчаяния. Даже если этим займутся лишь те, у кого имеются реальные основания кричать и вопить, то и тогда получится невообразимый шум.
Со стороны внутреннего двора послышался какой–то стук и скрежет поначалу совершенно хаотичный, но вскоре в нем стали проступать отчетливые удары молотка. Он подошел к окну и выглянул наружу, однако в сумраке раннего утра было почти невозможно что–либо различить. Вскоре, однако, до него дошло, что это было: рабочие ремонтировали стеклянный навес.
9. Петиция
Похоже, что консьержка поджидала его прихода. Как только он показался, она сразу же замахала ему рукой из окна своей комнаты. Видимо, не успокоившись на этом, она подняла оконную раму и громче, чем того требовала ситуация, позвала:
— Месье Трелковский!
Ей никогда не удавалось произнести в его фамилии звук «о» между «в» и «к», отчего получалось что–то вроде «Трелковкий». С приветливой улыбкой на лице он подошел к ее окну.
— Вы видели мадам Диоз? — требовательным тоном спросила женщина.
— Нет, а что? — в свою очередь спросил он, понятия не имея, кто такая мадам Диоз.
— Неважно. Я скажу ей, что вы вернулись. Она хотела поговорить с вами.
— О чем?
— Увидите, увидите.
Женщина захлопнула оконную раму, весьма решительным образом прервав их разговор, и энергично дернула головой вверх–вниз, что скорее напоминало жест выпроваживания, нежели прощания. После этого она снова отвернулась к кухонной плите, на которой готовилась какая–то еда, и больше не обращала на него ни малейшего внимания.
Трелковский поднялся к себе в квартиру, недоумевая, что все это может значить. Уронив плащ на кровать, он пододвинул к окну стул и присел. Так прошло примерно с полчаса. Он ничего не делал и ни о чем особо не думал, а просто перебирал в мозгу несущественные эпизоды минувшего дня, которые еще сохранились в памяти. Обрывки разговора, малозначительные действия, детали лиц людей в метро и на улицах.
Затем он встал и принялся ходить из одной комнаты в другую, пока ему в голову не пришла мысль остановиться перед зеркалом, которое он незадолго перед тем повесил на стену над раковиной умывальника. Некоторое время он с бесстрастным видом рассматривал собственное отражение, поворачивая голову сначала налево, потом направо, и наконец вверх, так что стали видны зияющие отверстия ноздрей.