Шрифт:
1
И всё-таки меня схватили. Но сейчас лучше – в тюрьму, чем в подвалы Замка Верховного Правителя.
Как любого старика-бродягу, меня приговорили без суда и следствия к каторжным работам. Я хорошо знал, что это за работы, ведь в своё время сам писал все законы, все программы… Это было частью моего прошлого, и вот сейчас я сам попался в свой капкан – капкан «избавления от бедности и старости».
Меня определили в бригаду, которая была направлена разгребать остатки ушедшей цивилизации. Мы с утра до ночи таскали, складывали, сжигали, плавили и снова таскали. Попадались и огромные
Надзиратели обращались с нами, как с мусором. Мы и были мусором. Политическим отбросом прошлого. Надзиратели били стариков дубинами, кричали, оскорбляли. И все мои «сокамерники» смиренно принимали такое положение вещей – они и сами считали себя мусором.
Уже месяц я жил на этой свалке. Отчаянием наполнялось моё сердце: сбежать не представлялось никакой возможности. Днём нас охраняли, а ночью… в ужин каторжникам подливали снотворное, сопротивляться которому после тяжелого трудового дня просто не было сил. О том, что на ночь нас усыпляют, пожалуй, знал только я. И надзиратели.
Но судьба, в которую я никогда не верил, всё же преподнесла мне подарок. Однажды я оступился и упал. Подбежал охранник, бил меня палкой, крича что-то о моей бездарности и тупости. А я радовался: среди хлама рос кедр. Когда охраннику надоело измываться надо мною, я, собрав все силы, с предельной осторожностью, чтоб никто не видел, вырвал росток и спрятал под рубашку.
Теперь надо действовать. И быстро, пока из хвоинок не вышел весь сок – это было единственное средство, ослабляющее действие снотворного. Сегодня. Именно сегодня ночью. Но, если я убегу один, возникнут подозрения, меня могут вычислить. Дозы хватит на десятерых… но кто из верных граждан нового мира решится на побег? Выбрать было нелегко. Жизненная сила, а главное, желание жить оставило здесь всех. Я дал заваренную в кипятке хвою девятерым. Но и из них уйти согласилось со мною лишь двое – и мы ушли в ночь. Один решил отправиться в глубь континента, попытать счастья в отшельничестве в лесах. Второй, Ги, пошёл со мною.
Я должен был вернуться домой. За 8 лет странствий я понял, что натворил. И был обязан исправить. Ги счел необходимым помочь мне.
С Ги мы сдружились, если так можно назвать редкие, опасливо брошенные слова каторжников друг другу, с первого дня на свалке. Ги тогда нашел бронзовый бюст и крикнул мне: «Помоги–ка! Слишком большой ай–да сукин сын». Я настороженно взглянул на него. Мы оба осознали, что поняли друг друга. У Ги была абсолютно седая борода, длинные седые волосы, пышные седые брови. Но лицо – светлое и почти без морщин, а глаза сияли яркими огоньками жизни.
2
Рано утром мы были уже в городе, пробираясь закоулками, задворками добрались до моего дома.
Ги присвистнул:
– Ого!.. Да, ты, пожалуй, был действительно важной шишкой. Такая вилла. Это точно твой дом? Ты не спятил?
Я улыбнулся, похлопал друга по спине:
– Идём! Скоро станет совсем светло.
В доме, конечно, все спали. Сейчас здесь жила только моя дочь. Её
Все и началось тогда… 8 лет назад, когда моя дочь полюбила. Эту дикость – любовь – наше общество давно уже пережило. Когда я был еще простым профессором биохимии, были описаны процессы в организме, вызывающие привязанность. Сначала мы лечили людей от этого недуга, мешающего нормально функционировать Новому гражданину. А вскоре достигли возможности на генетическом уровне искоренить эту проблему.
8 лет назад я был Первым советником Великого Правителя. И моя дочь влюбилась. Дикость. Анахронизм. Нелепость. Бесстыдство.
Мы жили в одном доме, но я не замечал её недуг. У Миланы уже был взрослый сын, который учился в Университете. А она привела в дом бродягу, всё ещё юного, но отказавшегося от приёма пилюль от дряхления. Таких было немного – глупо отказываться от вечной жизни. Мы их считали сумасшедшими. Они называли себя «натуралами».
Три месяца бродяга жил в нашем доме, и в высоких кругах стали поговаривать о недостойном поведении дочери достойного человека. Как-то вечером я вернулся домой к ужину, что бывало крайне редко в те времена. Милана и юноша сидели за столом, тихо журчала их беседа, она ласково и нежно смотрела на своего избранника. После ужина я пригласил мальчишку к себе в кабинет и велел уехать. Из моего дома. Из жизни моей дочери. Он пытался что-то сказать, но я не счёл нужным слушать его. Он хотел проститься с Миланой. Я запретил. И он ушёл.
– А где же… – она растерянно опустилась в кресло в гостиной перед вечерним чаем.
– Он ушёл, – резко ответил я.
– Куда?
– Это его дело. Меня не интересует.
Она пристально посмотрела на меня:
– Что же ты наделал, отец? Ты выгнал его?
– Да. Он загостился непристойно долго.
– Он был не просто гостем.
– И в этом тоже причина его ухода. Ему пора.
– Кто так решил?
– Так решил я. Тебе этого мало?
– Отнюдь… Слишком много.
– Оставь. Ты сама всё прекрасно понимаешь. Твои проекты стоят на месте. Тебе стало всё безразлично. Это болезнь, Милана. И лучший способ выздороветь – избавиться от источника. Через пару дней ты будешь благодарить меня. Я уверен.
А через неделю она слегла. По-настоящему. Так не болел уже давно никто. Тройка лучших докторов не знала, что делать.
В нашем доме почти тридцать лет работала Тилла, стареющая дама, ещё из тех людей, над рождением которых не работали генетики, а пилюли, хоть и продлили ей жизнь до 253 лет, но не спасли от мелких морщин и седеющих волос. На третий день болезни дочери Тилла сказала мне:
– Я знаю, милорд, что за хворь у вашей дочери.
– Говори, – кивнул я.
– Это тоска.
– Тоска? – переспросил я. – Что это?
– Она печалится в разлуке с любимым.
В ту ночь я долго не мог уснуть. Пытался что-то писать, работать, но в мыслях пульсировали три слова: тоска, печаль, любимый. Эти слова заразили меня. И утром я сказал дочь, что найду юношу, и мы вернёмся. Лишь через год скитаний я понял, что те три слова не заразили мой разум, а пробудили мою душу.
3