Жмакин
Шрифт:
Тут тянулся высокий большой забор, и возле забора мерно ходил часовой с винтовкой и в фуражке, низко надвинутой на глаза. Миновали забор, вышли к воде. От сонных барж потянуло смолою. Большой бородатый мужик, поставив ведро на дрова, глотал воду как лошадь.
— Барочник, — сказал Балага, — барочный человек. У них в старое время золотишко водилось. Был один немец, тюкал их — красивый дом построил.
— Оставь ты меня к чертовой матери, — сказал Жмакин, — что ты увязался?
— Дай пятерку, — сказал Балага.
— На, держи, — сказал Жмакин и, сунув
Но тотчас же он подумал о том, что Балага, наверное, идет по следу и что тут не без Корнюхиных дружков-корешков, что Балага наверняка хочет вызнать, где Жмакин живет, и хочет продать его Корнюхиным корешкам за хорошие деньги, и что надо Балагу закрутить и обдурить, — и он сразу же сделал старый вольт — юркнул в подворотню и притаился, вжавшись с силой в ворота и подобрав живот. Через несколько минут по щербатому тротуару проковылял Балага, держа голову набок и подпираясь батожком. Пыльник из драной клеенки бил его по ногам, он шел, как бы принюхиваясь, и Жмакин вспомнил, что про Балагу когда-то говорили, будто он был при царе выдающимся филером и будто ему поручали разные серьезные дела.
«Позвонить, что ли, Лапшину», — подумал Жмакин, но сразу же отмахнулся от этой мысли, решив, что Лапшин, пожалуй, засмеется, узнав, как Жмакин испугался Корнюхиных корешков… «Сам справлюсь», — заключал он и пошел осторожно вперед, покуривая папироску и думая о том, что, кажется, обдурил Балагу. Но на углу возле старого, сгоревшего по фасаду дома он почти столкнулся с Балагой, шедшим ему навстречу. Увидев Жмакина, Балага заморгал и сделал вид, что удивился.
— Эдак я тебя и порежу, чего доброго, — как бы шутя, но и серьезно произнес Жмакин, — не лазай, старичок, где не надо.
— Да ты что, одурел? — спросил Балага. — Я где переспать ищу, а он — порежу.
— Знаем — переспать, — сказал Жмакин, — что, у тебя квартиры нету?
— Моя квартира, брат, сто первый километр, — сказал Балага, — выслали меня товарищ Лапшин и еще другие товарищи. Парий я, вот кто.
— Ну и вали на сто первый километр, — посоветовал Жмакин, — чего тебе тут колобродить.
И он пошел вперед, не поверив Балаге, но больше уже не скрываясь от него. Что в самом деле! На перекрестке сонно стоял милиционер в каске, в перчатках, при нагане. «Как-нибудь, — решил Жмакин, — депешку отправим и спать. А завтра паспорт получим и финку приобретем. А финку не приобретем — нож наточим. Покупайте нашу жизнь за бешеные деньги кто желает!»
На телеграфе он взял бланк и наново написал всю телеграмму. Телеграмма получилась путаная, в ней было очень много слов, так много, что телеграфистка — раздражительная, с бархоткой на обнаженной шее — посоветовала переделать вдвое короче. Жмакин пыхтел, пыхтел и не смог. Тогда телеграфистка крикнула ему из своей загородки:
— Молодой человек!
Он подошел.
— В чем там у вас дело? — сказала она. — Объясните, я напишу.
— Дело ясное, — сказал он потея, — я находился в заключении, сейчас оправдан, и приговор мой
— Не понимаю, — сказала телеграфистка, испуганно глядя на Жмакина.
— Был несправедливый приговор, — громко сказал Жмакин, — то есть он был справедливый, но не совсем.
— Ах, так, — сказала телеграфистка.
Написав, она прочитала Жмакину.
— Ладно, — сказал он, — еще напишите — вечно твой Алексей.
— Вечно твой Алексей, — противным голосом продиктовала себе телеграфистка. — Так. Семь рублей сорок три.
Жмакин заплатил и вышел.
В сенях телеграфа дремал Балага.
— Пойдем, Балага, — сказал Жмакин, — проводи меня, раз так.
— Раз как? — спросил Балага.
— У, песья морда, — сказал Жмакин, — сколь же тебе за это заплатят?
Балага не ответил и не поднялся с лестницы. Но на Среднем проспекте, возле аптеки по правую сторону улицы, Жмакин заметил его тень.
«Хорошие деньги обещали, — подумал он, — корешки прибыли наверное, дай бог. Ну что ж, померяемся. Миллиарды в валюте обойдется вам жизнь бывшего жулика Алексея Жмакина».
19
На следующий день Жмакин получал паспорт в Областном управлении. Для этого он отпросился с работы, купил на завтрак пару московских пирожков с рисом и отправился на площадь Урицкого. Там в темных, заплеванных и грязных коридорах он бродил с одним парнем и беседовал о разных вещах; парень был незнакомый, но Жмакиным овладело болтливо-суетливое настроение, и потому он разговорился. Говорили о разных пустяках, потом подвергли суровой критике порядки паспортного управления и удивительный тамошний бюрократизм, потом побеседовали о работе, кто где работает и как получается с заработками. Жмакин с маху соврал про себя, — вышло так, что в месяц у него заработок свыше двух тысяч рублей.
— Но-но, браток, — сказал парень.
— А чего, — сказал Жмакин, — очень просто…
Он хотел было объяснить, но побоялся запутаться и угостил парня московским пирожком. По ухваткам своего собеседника, по слишком солидному его тону и по некоторым словечкам Жмакин понимал, что имеет дело с бывшим жуликом, но из деликатности не подавал виду, что понимает, и сам, конечно, ничего о себе не говорил.
Наконец Жмакина вызвали в большую грязную комнату. Там сидел лысый человек со строгим лицом, в форме и при оружии. У него был сильный, застарелый насморк, он говорил в нос и часто с воем и грохотом сморкался. Жмакин сел против него и поджал ноги.
— Рецидивист? — спросил лысый.
Жмакин промолчал.
Лысый еще покопался в бумагах и спросил, сколько у Жмакина приводов и судимостей.
— Несколько, — с осторожной наглостью ответил Жмакин.
— Как это у них там в Москве все просто, — сказал лысый, — диву даешься.
— Именно бывает, что в Москве просто, — произнес Жмакин, — а на некоторых местах не просто. Как пишется, власть на местах.
Лысый сделал вид, что не слышал. Жмакин ждал. Несколько минут прошло в молчании.