Жнец
Шрифт:
— Вообще-то это вещи Алалы — буркнул я, и тут же добавил — Еще не знаю. Все вещи! И самое главное — документы! Банковские карты. Все, что есть!
Колдунья тут же унеслась исполнять распоряжение Великого (чувствую себя чем-то вроде фараона), но прежде чем появились первые вещички несчастных фаранджи, убитых больше десяти лет назад, передо мной предстала эта самая Алала — без краски на лице и теле, в своем так сказать первозданном виде. И я этак слегка охренел. Это ее местные уродцы называют некрасивой?! Хмм…нет, ну так-то понятно, что критерии красоты у всех народов разные. И у тех, кто больше напоминается обезьян-переростков красивыми
Алала сейчас выглядела обычной европейской девчонкой, которую раздели догола, выщипали все волосы на теле и обрили голову. Что интересно — на теле у нее не было ритуальных шрамов, которыми усиленно покрывали себя все женщины и мужчины мурси. И не было дыры в нижней губе для вставления туда тарелки. Как не было дыр и в мочках ушей — что большая редкость для здешних обитательниц. Алала даже не сильно загорела — видимо потому, что была постоянно покрыта белой краской, отпугивающей муху це-це. И она была красива. Даже пугающе красива!
А может мне так показалось после того, как я некоторое время пробыл среди людей негроидной расы — теперь любая, самая простенькая женщина европейской внешности покажется мне настоящей красоткой.
— Садись — предложил я дрогнувшим голосом, стараясь на разглядывать ее женские прелести. Странное дело — когда Алала была покрыта краской и выглядела так же, как большинство женщин мурси — ее нагота выглядела совершенно естественно и никак не привлекала внимания. Ну…почти не привлекала. А вот теперь, когда краски на ней не было…почему-то я даже слегка застеснялся. Или не застеснялся…даже не знаю, как это назвать…скорее мне было неудобно от того, что я сижу сейчас рядом с голой молоденькой девушкой можно сказать в людном месте (на нас отовсюду смотрели аборигены), и не делаю никаких попыток как-то прикрыть ее наготу. Глупо, конечно, почти всю свою сознательную жизнь Алала провела вот так, голышом, мало того, похоже, что из нее эти твари сделали что-то вроде деревенской шлюшки, и другой жизни она просто не знает и совершенно не стесняется, а мне все равно неудобно, не по себе. Я-то понимаю, что с ней сотворили! Мне за этих людей стыдно!
Мда…мало я их отправил к Моране, ей-ей мало!
А, впрочем,…кто звал тех же иностранцев на землю мурси? Разве мурси их приглашали? Хотели, чтобы кто-то фотографировал дома мурси, их самих? Приехали фаранджи, развратили мурси подачками, а потом и говорят: «Эти мурси такие злые! Не дашь им денег — могут и убить! Очень злое племя!»
Ну да, я стараюсь понять и этих людей. Для европейцев они будто обитатели чужой планеты. Легко убивают, не гнушаются отведать человечины, грабят, если представится такая возможность. Но замечу — они не приезжают в деревню Кучкино и не требуют от местных жителей наряжаться в свои лучшие наряды и устраивать фотосессии.
Как всегда, в этом мире — все сложно. Ничего нет однозначного, простого.
Через час передо мной на куске ткани лежали вещи, которые остались от родителей Алалы. Вещей было немного — старые джинсы, судя по всему, принадлежащие отцу девчонки (Видимо лежали где-то вроде как в сундуке, как большое сокровище,
Как несколько смущенно пояснила колдунья — документы сожгли, потому что они мурси не нужны, и ценности никакой не представляют. Разбитый фотоаппарат — когда-то народ мун считал, что такие штуки воруют душу человека. Вот его и разбили. Но почему-то не выбросили. Красивый же!
Больше вещей не было — как в общем-то и следовало ожидать. Ведь лет прошло…сколько? Девчонке, когда она оказалась в руках мурси было примерно около года, судя по подсчетам колдуньи прошло тринадцать или четырнадцать лет — точнее она не помнит. Значит девчонке сейчас от четырнадцати до шестнадцати. Почему не точно? Потому что ей могло быть и года два, и даже больше — колдунья вспомнила, что девочка пыталась что-то говорить на неизвестном ей языке. Каком именно языке — это уже другой вопрос.
Но и это мне удалось вскорости выяснить, когда увидел банковские карты «Виза», непонятно как сохранившиеся за все эти годы. Вероятно, не найдя им другого применения, и не представляя, что именно попало им в руки, мурси проделали в картах дырочки и носили их на веревочке как украшение или амулет. И вот что было написано на картах английскими буквами: «Мишель Паре» и «Люси Паре». Теперь я знал имена родителей Алалы. И ее фамилию. А вот имя…
— Как она себя называла? — спросил я колдунью — Она говорила, как ее зовут?
— Что-то такое болтала, но не знаю, что именно — пожала плечами Дамбадзу — Но я не помню. Какая разница, как ее когда-то звали? Тебе она Алала, «Потерянная».
— А почему у нее нет насечек? Почему ей не вставили дэби? И в ушах ничего нет?
— Она же не настоящий человек. Она фаранджи, рабыня. Ей не надо быть похожей на настоящего человека. А к тому же я хотела продать ее в город, а там не любят женщин с дэби. И насечки тоже не любят.
— Алала, ты помнишь, как тебя звали родители? — обратился я к молчавшей до сей поры девушке — Что-то помнишь из детства?
— Меня звали…Жози! — неожиданно ответила девушка — Я помню! А больше ничего не помню.
— Хмм…то есть как звали ты помнишь, а как с родителями жила не помнишь? — удивился я, и тут же решил — Иди сюда. Ну, ближе! Руку дай!
Девушка встала на колени прямо передо мной, почти касаясь моих коленей, я взял кисть ее руки в свои ладони и замер, сосредотачиваясь. Секунда, две, три…бах! Есть картинка!
Салон открытой машины. Впереди, за стеклом, несутся черно-белые животные — целое стадо. Женщина, на коленях которой я сижу, указывает пальцем, хохочет, и говорит: «Смотри, Жози, это зебры! Жозефина, да смотри же, смотри! Видишь, как они быстро бегут? Но машина быстрее! Мишель, осторожнее, ты нас с Жози сейчас вытряхнешь на дорогу! Сбавь скорость!»
Я не успел разорвать контакт, и ко мне полезли другие картинки — Мишель, лежащий на земле, и рубаха его был окровавлена. Женщина, мертвые глаза которой смотрели в небо. Черный мужчина, который стаскивал с женщины одежду. Я не плакал, я стоял и смотрел застыв, заледенев в неизбывном холоде.
Бах! И еще картинка — боль, отчаянье и холод. Я лежу голая, окровавленная и у меня все внутри болит. А рядом смеются, хохочут довольные мужчины. Один встает и снова направляется ко мне. Я плачу, отталкиваю его, но он наотмашь бьет меня по лицу, наваливается, и…