Жнец

Корнев Павел Николаевич

Для дурного настроения и в самом деле причин не было ни малейших: никто не знал, что сотник скрывается в доме лекаря, сам Фридрих еще не вставал с постели, а Эльза и вовсе не хотела отпускать своего спасителя. И все же Густаву как-то враз стало не по себе. Он начал бояться подходить к окнам и возненавидел закрытые двери. Иногда — только иногда, но хватало и этого! — ему начинало казаться, будто особняк превратился в склеп. Склеп, в котором его погребли заживо. Хотелось куда-то бежать — все равно куда, лишь бы не оставаться на одном месте; ночные кошмары

стали привычным делом, и уставший просыпаться от собственных криков сотник понял, что еще немного, и он начнет сходить с ума.

А еще Густава медленно выжигало изнутри отсутствие потусторонней силы. Единственное, о чем он мог сейчас думать, — это как бы раздобыть хоть немного скверны: Хоть немного силы, чтобы вновь стать самим собой. Но вот этого девушка как раз дать ему и не могла.

Да, в Эльзе совершенно не ощущалось потустороннего. И это было просто невероятно: в той или иной степени скверна присутствовала во всех. Конечно же братья-экзорцисты легко могли дочиста выжечь ее из человека, но откуда им взяться в Мерне?

— Кто приходил?

Темный сотник сполоснул бритву в мыльной воде и задумчиво посмотрел на отражавшееся в зеркале лицо. Глад- ковыбритый подбородок по сравнению с загорелым лицом казался почти белым, но даже хорошо знавшие Густава люди не узнали бы его в этом изможденном молодом человеке. А всего-то надо было постричься, оставив лишь короткий ежик темных волос, сбрить бороду и переодеться в перешитую Эльзой одежду одного из ее старших братьев.

— Служка храма Единения…

— Да? — удивился сотник. — Зачем еще?

— Узнавал, когда отец сможет посетить службу.

— Вот ведь… — только и фыркнул Густав, не перестававший поражаться заведенным оккупационной администрацией порядкам.

— А сам ты не хочешь сходить в храм?

— Нет! — Сотник даже слушать ничего не стал. — Как отец?

— Ему лучше, — ответила девушка и вдруг все поняла. — Собрался уходить?

— Да.

— Оставайся, — прошептала Эльза.

— Не могу, — покачал головой Густав и потихоньку отстранил девушку от себя. — Ты же знаешь — не могу.

— Да никто тебя здесь не найдет!

— Если уйду, не найдут, — нахмурился Густав, которому эти препирательства успели надоесть хуже горькой редьки, — А если останусь, меня рано или поздно отыщут, и тогда все закончится плохо. Ты даже не представляешь, насколько плохо.

— А как же я?

— Дождешься своего жениха.

— Я хочу быть с тобой!

— К сожалению, не все в этой жизни зависит от наших желаний, дорогая…

— Но…

— При первой же возможности пришлю весточку.

— Густав…

Дом лекаря Густав покинул в отвратительном настроении. И вовсе не слезы Эльзы стали тому причиной. И даже не появившееся в самый последний момент желание остаться. Дело было совсем в другом — впервые за много лет сотника пугала неизвестность.

Некуда ему было идти. Просто некуда. Ни дома, ни друзей, ни цели в жизни. Раньше его согревало предвкушение грядущей мести, но теперь не осталось и его.

И что дальше? Скитаться от города к городу,

выискивая в случайных знакомых жалкие крохи потусторонней силы? Да, они не дадут ему окончательно спятить, но и только. Стоит лишь ступить на этот путь, и он никогда больше не сравняется силой с Высшими.

Темный сотник через задний двор проскользнул на соседнюю улицу и погруженный в нелегкие раздумья зашагал прочь. Вышел на перекресток и сразу наткнулся на странную процессию: служка храма Единения и пятеро пехотинцев конвоировали десяток понурых оборванцев.

— Кто такой? — грозно рыкнул первым заметивший незнакомца капрал. — Чего по улицам затемно шляешься?

— Приезжий я, ваша милость, — протянул ему подорожную старательно ссутулившийся Густав.

— Убери, — отмахнулся служивый. — Храм Единения уже посещал?

— Нет, — мотнул головой сотник и поспешно добавил: В Мерне — нет.

— Вставай в строй.

Капрал выразительно постучал дубинкой по ладони, и Густав беспрекословно выполнил распоряжение. Почему бы перед отъездом из города и не посетить службу, в конце концов? Потеряет полчаса времени, но и только. Всяко лучше, чем устраивать никому не нужную бучу.

Так дальше и двинули. Служка, сверяясь со списками, ходил по домам, и иногда к процессии присоединялся запойного вида мужик или очередная склочная тетка. Городская босота вовсе не горела желанием приобщаться к новой религии, этот люд и в молельные дома нечасто заглядывал. Да их там никто особо и не ждал. Пришли — хорошо, не пришли — Святые им судьи.

— После службы этой и тем двум, — указал служка на стоявших в хвосте оборванцев, когда процессия наконец вышла на площадь к храму Единения, — по пять плетей. Вторую декаду приводить приходится.

— Сделаем, — хохотнул капрал. — Ну, чего встали? Живей давайте!

Густав в числе первых прошел в распахнутую настежь дверь и поспешил занять место на одной из задних скамей. Сунул дорожный мешок под лавку, вытянул гудевшие с непривычки ноги и огляделся по сторонам.

И, надо сказать, увиденное ему не понравилось. Нет, с переделанным из молельного дома какого-то Святого храмом все было в порядке, но вот прихожане… Если ближай- щие к алтарю скамьи еще занимала добропорядочная публика, то рядом с сотником сидело сплошь отребье с городского дна. И вот это было очень и очень странно. Зачем тратить столько сил, чтобы согнать сюда голодранцев, никто из которых не пожертвует на нужды храма и медной монетки? Кому это надо?!

Тут давешний служка приоткрыл дверь в алтарь, и темного сотника будто шилом в мягкое место кольнули. Он уловил — всего лишь на какую-то долю мгновения, и все же уловил! — колебание потусторонней силы. Оставив после себя лишь легкое головокружение, наваждение развеялось без следа, но Густав моментально позабыл про мешок с нехитрыми пожитками и поднялся со скамьи. Не обращая никакого внимания на недоуменные взгляды прихожан и раздавшиеся за спиной шепотки, он решительно зашагал к алтарю.

— Сюда нельзя! — пискнул заступивший ему дорогу служка.