Жорж
Шрифт:
Представительный англичанин был не кто иной, как лорд Уильям Маррей, член палаты лордов; после службы в Адмиралтействе он стал послом и ныне его величеством королем Великобритании назначен губернатором Иль-де-Франс.
Приглашаем теперь читателя вновь повстречаться с английским лейтенантом, которого он мельком видел на борту «Нереиды», когда тот лежал у ног своего дяди капитана Виллоугби, раненный картечью. Ранее мы предупреждали читателя, что лейтенант появится в качестве одного из главных действующих лиц нашей истории.
Расставаясь со своим спутником, лорд Маррей обратился к нему:
— Через
— С величайшим удовольствием, милорд, — ответил молодой человек, — но, прежде чем принять приглашение, считаю своим долгом сказать вашей милости, кто я…
— Вы доложите о себе, когда прибудете на прием, мсье, — ответил лорд Маррей, — и тогда я узнаю, кто вы, а пока мне известно, что вы — благородный человек.
И, пожав руку своему спутнику, новый губернатор вместе с капитаном спустился в правительственную шлюпку, где их ждали десять сильных гребцов, удалился от корабля и вскоре ступил на землю у фонтана Свинцовой собаки.
Солдаты, построенные в боевом порядке, отдали честь, забили барабаны, прогромыхал залп пушек с фортов и с фрегата, и, подобно эху, им ответили другие корабли; раздался возглас: «Да здравствует лорд Маррей!» Люди радостно приветствовали нового губернатора, который, поклонившись всем, кто устроил ему столь почетную встречу, направился ко дворцу, окруженный правителями острова.
Люди, которые приветствовали теперь посланца Его Величества короля Великобритании, были те самые островитяне, что прежде оплакивали отъезд французов. Однако с тех пор прошло четырнадцать лет; старшее поколение частью вымерло, новое же самоуверенное поколение хранило воспоминание о прошлом, как хранят старые семейные документы. Прошло четырнадцать лет, и этого более чем достаточно, чтобы забыть о смерти лучшего друга, нарушить клятву, чтобы убить, похоронить или изменить имя великого человека или великой нации.
Глава V. БЛУДНЫЙ СЫН
Собравшиеся не сводили глаз с лорда Маррея, пока тот не вошел в здание правительства, когда же двери дворца закрылись за ним, внимание всех обратилось к фрегату.
В этот момент наш герой сходил с корабля, и любопытство толпы было приковано к нему, ведь все видели, как учтиво разговаривал с ним лорд Маррей и как дружески пожал ему руку. Поэтому собравшаяся толпа с присущей ей проницательностью решила, что незнакомец принадлежит к высшей знати Франции или Англии. Предположение превратилось в уверенность, когда присутствующие увидели две ленточки в его петлице, одна из которых, следует признать, в описываемую нами эпоху встречалась не столь часто, как теперь. У обитателей Порт-Луи было время рассмотреть вновь прибывшего, который, всматриваясь в собравшихся, казалось, искал кого-то из друзей или родственников. Он остановился на берегу, ожидая, пока выгрузят лошадей губернатора. Его слуга с загорелым лицом, одетый, как африканский мавр, оседлал двух коней и повел на поводу, словно бы не доверяя их онемевшим ногам; он последовал за хозяином, который шел, оглядываясь вокруг, как будто ожидая, что увидит среди равнодушных знакомое лицо.
Среди людей, встречавших иностранцев в месте, носившем меткое название «Мыс Болтунов», стоял господин
— Удивительно интересный мужчина, — обмолвился толстяк, глядя на незнакомца, проходившего в тот момент мимо него. — Если он останется на острове, матери и мужья должны приглядывать за своими дочерьми и женами.
— Смотрите', какая замечательная лошадь, — сказал его собеседник, поднося лорнет к глазам, — если не ошибаюсь, чистокровная арабская.
— Ты знаешь этого господина, Анри?
— Нет, отец, но если он пожелает продать свою лошадь, то на нее найдется покупатель, он заплатит тысячу пиастров.
— Купит ее Анри де Мальмеди, не так ли? — заметил отец, — ведь ты богат, можешь позволить себе такую роскошь.
Вероятно, вновь прибывший слышал, о чем говорили Анри с отцом, так как он обратил на них взгляд, исполненный презрения: казалось, он отлично знал, что это за люди.
Не отрывая от них глаз, он промолвил:
— Опять они! Всегда они!
— Что ему от нас надо? — спросил отец.
— Не знаю, — ответил Анри, — при первой встрече с ним, если он вновь злобно на нас посмотрит, я потребую объяснения.
— Чего ты от него требуешь, — приезжий человек, он не знает, кто мы такие.
— Ну что ж, тогда я объясню, кто мы, — пробормотал Анри.
Иностранец, презрительный взгляд которого вызвал столь угрожающее намерение, даже не обернулся и, нимало не беспокоясь о произведенном впечатлении, продолжал путь к крепостной стене. Когда он подошел к парку Компании , внимание его привлекла группа людей, собравшихся на мостике, который соединял парк с двором красивого дома. На середине мостика стояла очаровательная девушка лет пятнадцати или шестнадцати. Иностранец, человек, близкий к искусству, а следовательно, неравнодушный к прекрасному, остановился, чтобы вдоволь полюбоваться ею. Девушка стояла на пороге своего дома; очевидно, она принадлежала к одной из богатых семей острова; подле нее стояла гувернантка, по белокурым волосам и прозрачной коже в ней можно было признать англичанку. Здесь же был старый негр, готовый по первому знаку исполнить любое приказание девушки.
Перед девушкой стоял человек, у которого она хотела купить веер из слоновой кости — хрупкий, прозрачный, словно кружево. То был китаец в большой соломенной шляпе, из-под которой свешивалась длинная коса; он был одет в синие холщовые брюки и блузу из той же материи. У его ног лежал бамбуковый шест, на концах шеста были прикреплены корзины, наполненные мелкими безделушками, которые в колониях, да и во французских изысканных магазинах Альфонса Жиру и Сюсса, кружат голову девушкам, а иногда даже их матерям.