Жрецы

Костылев Валентин Иванович

"Ага!
– загорелись глаза у Сыча.
– Начинается!"

Семен Трифонов продолжал:

– Пойду я теперь в Рыхловку и пожурю деревенских, зачем послушали они монаха и пролили понапрасну мордовскую и свою кровь...

– Всех дураков не переучишь!
– ухмыльнулся Сыч.

– Э-э, брат! Так нельзя говорить!
– возразил ему Рувим.
– Не знают они, что делают. Вот что.

Поднялся спор: кто ругал монаха, кто рыхловских мужиков, кто мордву. Больше всех горячился цыган. Он грозил перебить

всех рыхловских вояк. Тогда Семен Трифонов укоризненно сказал ему:

– Мотри! Сердитый петух жирен не бывает. Мужика надо понимать. Я сам - крестьянин. Знаю.

Сыч посмотрел на Мотю и рассмеялся, но, увидев, что она не на его стороне, покорился, не стал больше спорить. Разговоры пошли о том, как понимать все происшедшее. И все согласились с Сычом, сказавшим, что это только "начало".

Семен Трифонов снова приготовился в путь. Его останавливали:

– Куда ты на ночь, борода? Еще разбойники убьют.

– Я сам разбойник, - сказал он с улыбкой, застегивая кафтан.

– Значит, решил?

– Да. Пойду. Ночью буду в Рыхловке. Время терять опасно.

XIX

В кремле, у острога под Ивановской башней, в маленькой каморке одноглазый с изрубленным лицом вратарь раздувал огонь.

Красный отблеск от печурки осветил в углу старуху. Настоящая ведьма, как в сказке: совиный нос, когти да глаза.

– Э-эх, и сердит же стал князь!
– задумчиво сплюнул в печку вратарь.

– Чего там! Так и пыряет!.. Все плачут.

– Барская воля! Кого хошь пыряй!..

Старуха взяла сухими пальцами горячий уголь, поплевала - уголь зашипел. Бросила с сердцем на пол:

– Ишь, бычится!.. Не хочет покидать. У, окаянный!..

– Ты кого?

– Дьявола!.. Господи, изгони его. Мутит он нас.

– Брось, убогая! В тюрьме дьявол - хозяин. Не изгонишь.

Вратарь ехидно улыбнулся. Старуха замолчала. Кто-то заглянул в каморку, крикнув:

– Сидишь?

– Сижу.

– Огонь?!

– Дую.

И опять дверь захлопнулась.

– Кто такой?

– Сенька-сыщик... Фицера ковать будут...

– Фицера? Ай да батюшки!.. Да что же это?!

– Прикуси язык, тля! Не велено! Повесют!

– Ну?

– Вот те и ну! Сенька-сыщик не зря окольничает, нараз подслушает... И, понизив голос, вратарь сказал: - Сенька домотал. Ночью возьмут. Мотри, молчи!

– Человек - трава!
– вздохнула старуха.
– Растет - живет. Выдернут нет травы!

– И чего приехал? Холоп - в неволе у господина, а господин - у затей своих. На грех в Нижний его занесло. Чего бы не жить в Питере? Не как здесь.

– Понадеялся: думал - отец!

– Ноне не надейся, не то што. Истинно. Вчера мордвин в сыск явился... из Терюшей - всех своих выдал... Логово разбойничье указал... Облаву губернатор готовит...

– Фицера пытать будут?

– Ощекочат, надо быть, опосля

нутро вырвут.

Изрубцованный человек прошептал вдобавок:

– Скаредные слова про царицу молол. Сенька-сыщик все до крошечки за ним подобрал. Губернатор пирожок из них спек... Да в Тайную канцелярию и послал... Еврейку тоже ищут.

– Думаешь, кончат?

– А ты думаешь? Барским навозом острога не спасешь. У нас и мужичьего довольно...

– Невдачлив, невдачлив... Не в отца, - покачала головой старуха. Куды ж теперь богатство его пойдет? А?
– Впалые глаза блеснули алчно.

– В казну. Деньги не голова: и отрубишь - живут.

Отворилась дверь. Затрепетал огонь в печи. Вошел верзила, до потолка ростом, сиплый, сапожнищи с кисточками высоченные. В помещении сторожки сразу стало тесно. Широкий рот почти до ушей, лошадиные зубы, и нет ни усов, ни бровей, а борода козлиная, острая...

– На дворе теплынь, а ты дрова жжешь, - пробасил безбровый.

– Приказано вздуть... Ковать, што ль, кого - не знаю. А ты што бродишь?..

– По кремлевской стене лазал... Волгу глядел. Глаза режет, окаянная простору много. Не привык я.

– Э-эх и любопытно ты вчера бурлака пытал!.. Ну и ловкач! подобострастно засмеялся вратарь.

– Не хвали. Простая вещь! Ты сам-то нижегородский?..

– По староверству пристегнули... С Керженца я. Думал - помру, ан жив остался... В застенье и осел. Сторожем.

– Старуха чья?

– Мертвецов омывает... Здешняя. Так, живет.

– Дело! Хорошо у вас тут: вода, земля, лес - как корову дой! Не в Москве.

– Господь-батюшка от земли и велел кормиться!
– подала свой голос старуха, взглянув в лицо московскому кату*.

_______________

*аКааата - палач.

– Земля - божья ладонь, что говорить!

– Был ли у нас в соборе?

– Был. Князьям ходил кланяться. Собор большой, но с нашим Успенским не сравнять... На левом клиросе петь начну... Люблю!

Раздался шум на улице. Приоткрыли дверь. Потянулись с любопытством:

– Куда это стража?
– спросила старуха.

– Тебе што?
– угрюмо покосился на нее кат.

– Ой, дела будут!
– вздохнул вратарь.
– Мордвин напугал вчера и начальника... Воров много будет - тюрьмы не хватит... Губернатор успокоил: "В Волге топить станем!"

Палач недовольным голосом возразил:

– Зря губить - не годится. Человек - вещь божья. Надо понимать. Дерево губят и то со смыслом. Сначала обследуют, потом рубят: либо корабь строют, либо дом, либо гроб. А человек родится с мыслью... А какие мысли?! О господи! Ни в какой Библии, ни в каком Евангелии того не вынешь, что из человека перед его смертью. Иной раз и не разберешь - кто это в нем говорит. Он ли или дух какой, три голоса иной раз из него исходят...