Жрецы
Шрифт:
Терюхане смотрели на все это из своих изб неподвижными, помутневшими глазами. Даже детишки притихли в испуге.
V
Филипп Павлович приехал в Нижний поздно вечером. Прежде чем войти к себе в дом, он долго рассматривал через ставни, что делается там внутри. "Вот тоже, - думал он с досадой о тетке Марье, - человеку счастье! Ей-богу! Живет себе и знать ничего не хочет: и стены, и кров, и дрова все готовое! Хоть бы денек мне этак, без заботы, пожить!"
Нечего греха таить, любил человек позавидовать! Завидуя, он испытывал особое
В этот вечер зависть его к старушечьей беззаботной жизни перешла в шутливое настроение. Он вдруг почувствовал жалость к убогой охранительнице его нижегородского владения, и эта жалость тоже доставила ему удовольствие.
Крикнув вознице, чтобы тот убрал коня, он торопливо вбежал по лестнице в сени. Постучал. Его окликнули.
– Отворяй, Марья Тимофеевна, разбойник к тебе заявился... Сейчас зарежет тебя!..
– пошутил он. Однако шутливость его разом пропала, когда он услышал чей-то храп в сенях.
Старуха притихла. Видимо, задумалась. Он стал сердиться.
– Чего же ты? Просвирня! Неужто и взаправду испугалась? Отворяй!
– Ты, что ли, там, Филипп Павлович?
– Кто же еще другой осмелится в мой дом заявиться?!
– То-то, то-то, батюшка!..
– залепетала старуха, распахивая дверь и низко кланяясь.
– Здоров ли ты, государь мой, Филипп Павлович?! Не устал ли с дороги, сокол наш?
– Кто это в сенях, показалось мне, будто бы храпит?
– Человек тут с низу, с берегов, пришел один... Попросился, Христа ради, переночевать - я и положила его в сенях... Бог с ним!
– Ну, вот видишь, хозяйничаешь без меня, а я ничего и не знаю... проворчал Рыхловский.
– Неровен час, этак ты и лихого человека приютишь в моем доме... на грех меня наведешь. Что глазами-то моргаешь, убогая?! Что?!
Старуха оправдывалась:
– Человек, видать, степенный, богобоязненный и непьющий... Деньги все сидел тут считал.
– Деньги?
– Да.
– Много?
– Ой, батюшка!.. Целая куча!.. И не сосчитать.
– Ну, тогда ладно... Пускай почивает... Зря ты его в дом не позвала. Право, зря. Таких людей опасаться нечего... Кто он? Купец, что ли, какой? А?
– Подрядчик с низов. Соль Строганову своими бурлаками привел...
– Соль?! Ах ты, милая моя тетушка!.. Ах ты, золото мое! К делу я, стало быть, прибыл! К делу!
– обрадованно потирал руки Филипп Павлович. Купить мне надо бы сольцы-то себе в лабаз... Знает ли еще кто о соли-то?
– Меховщик, дедушка... с Похвалы... уж приходил он сюда... да от немца прибегал раза два приказчик... Народу тут всякого было... Все его спрашивали!.. Истомились о соли-то...
– Да как же это ты допустила, чтобы в мой дом нехристи шлялись? А? Да как же ты смела?
Старушка в слезы. Любопытство, однако, взяло верх над гневом.
– Да ладно! Не реви. А он что им говорил?!
– смягчившись, дернул
– Не мое дело, говорит... Толкуйте с самим, со Строгановым... Я, говорит, человек наемный... бестоварный.
Филипп Павлович насупился.
– Разбуди сходи... Дай-ка я его с дороги-то угощу...
Старуха исчезла в сенях.
Рыхловский полез к себе в сундук и достал оттуда фарфоровый жбан с вином. Засуетился, приготовляя на столе угощение.
Вернулась тетка Марья, а за ней следом вошел и ночной гость, широкоплечий, высокий, бородатый, с хмурым лицом. В его осанке и взгляде было что-то властное, проглядывала гордость человека, высоко ставившего свое собственное достоинство. Одет он был в новый нарядный кафтан.
– Добро жаловать!
– сказал Рыхловский, указывая гостю на кресло. Перед такими людьми он всегда пасовал, начинал юлить и говорить лишнее, зачастую невпопад.
Гость даже не кивнул в ответ, а принялся неторопливо и чинно молиться на икону, а помолившись, молча поклонился сначала старушке, потом Рыхловскому.
"Ишь ты!
– подумал Филипп.
– Сразу видно, что не здешний... Бабе раньше кланяется!.. Да что-то лицо-то знакомое! Где-то видал я его!"
Дождавшись, когда сядет Рыхловский, даже как будто понуждая его к этому своим молчаливым ожиданием, бородач тоже сел за стол.
– Из каких таких стран изволите путь держать, добрый человек?..
– С низов... С солеварен. Михаил, сын Артамонов я.
– Один или не один?
– Триста душ бурлаков у меня.
Ответив на вопросы Рыхловского, гость пристально, в упор, стал его рассматривать, чем и привел его в немалое смущение: "Бельмы весьма знакомые! Похож на одного человека! Ой, господи! До чего же напоминающий Софрона!"
Филипп Павлович отвел свой взгляд в сторону. Ему вспомнился человек, которого он своими руками ковал в питиримовской тюрьме. Было это давно двадцать лет назад, а никогда Филипп Павлович не забудет того человека.
– Много!.. Многонько!.. Как только ты справляешься с таким полчищем?.. Я с сотней крепостных и то не могу управиться никак, а ты... трескучий голос Рыхловского вдруг оборвался. Филипп нарочито закашлялся.
– Народ всякий, конечно, в моей бурлачьей ватаге, но управляюсь один, в помощниках не нуждаюсь.
Сказал и могучую грудь расправил, сжал громадные кулачищи.
Филипп Павлович поскорее налил по чарке вина себе и гостю, услужливо подвинул ему хлеб и грибы, а сам продолжал любопытствовать.
– Беглые, поди, поналезли?..
– От них не убережешься... Пашпорт не каждому дают, с пашпортами где же набрать?.. Бесчинно ходящих и вовлекаешь.
– Самый зловредный народ они... Это есть преступники гражданского порядка...
Рыхловский не столько от вина, сколько от волнения раскраснелся, беспокойно заерзал на месте, никак не выдерживая холодного внимательного взгляда своего собеседника.