Жубиаба
Шрифт:
Едва рассвело, в жалком домишке на Ладейра-да-Монтанья, где в окне сушились пеленки, женщина разбудила мужа. Завод, где он работал, был далеко, и вставать ему приходилось рано.
Он ворчал, показывая на ребенка:
— Из-за этого пискуна я всю ночь глаз не сомкнул… Спать хочу до смерти.
Плеснул водой в лицо, взглянул на занявшееся утро, выпил жидкий кофе.
— Хлеба нет, все деньги ушли на молоко для малыша, — сказала жена.
Муж покорно промолчал, поцеловал ребенка, потрепал по плечу жену, закурил
— Пришли мне в обед что-нибудь поесть…
Спускаясь в голубой дымке раннего утра по Ладейра-да-Монтанья, мужчина столкнулся с Антонио Балдуино и Жоакином — за ними плелась беззубая. Балдуино закричал:
— Жезуино, ты ли это?
Да, это был Жезуино, который когда-то был такой же нищий мальчишка, как и они все. Его трудно было узнать — так он исхудал.
Жоакин засмеялся:
— Экий ты скелет, дружище…
— У меня сынок родился, Балдо. Я хочу, чтоб ты был крестным отцом. Я тебя познакомлю с моей хозяйкой…
И он пошел дальше, на завод, который находился в Итажипе. Он должен был добираться туда пешком, чтобы сберечь деньги на молоко для ребенка. А его жена тем временем развешивала в окне пеленки, такая же худая и бледная, как и ее муж. Для нее уже не осталось ни хлеба, ни кофе.
БОРЕЦ
Дом Жубиабы был небольшой, но красивый. Стоял он в самом центре холма Капа-Негро, перед домом — большая площадка: террейро. Большую часть дома занимал зал; в зале — стол с двумя скамейками по бокам — для трапез Жубиабы и его посетителей, и возле самой двери, ведущей в спальню, — кресло-качалка. На скамьях у стола неторопливо вели разговор посетители — негры и негритянки. Было еще двое испанцев и один араб. По стенам развешаны бесчисленные портреты в рамках из белых и розовых ракушек — родственники и друзья Жубиабы. В нише братски объединены языческая статуя и изображение Христа Спасителя. Христос был изображен спасающим судно от кораблекрушения. Однако языческая статуя была намного выразительнее: прекрасная телом негритянка одной рукой поддерживала свои крепкие выточенные груди, щедрым жестом даря всем свою красоту. Это была Янсан — богиня вод, белые окрестили ее Святой Барбарой.
Жубиаба вышел из соседней комнаты в льняной рубахе, вышитой на груди. Все его одеяние состояло из этой длинной, до пят, рубахи. Один из сидящих за столом негров поднялся ему навстречу и помог сесть.
Негры подходили и прикладывались к руке макумбейро. Испанцы и араб — тоже. Один из испанцев с распухшей подвязанной щекой, приблизившись к Жубиабе, стал жаловаться:
— Отец Жубиаба! Что мне делать с этим проклятущим зубом, черт бы его побрал! Ни работать, ни жить он мне не дает, дьявол его забери! Я уж уйму денег переплатил зубному врачу — и ничего! Ума не приложу, что мне с ним делать!
Он снял повязку: опухоль была чудовищной. Жубиаба назначил лечение:
— Прикладывай настой из мальвы и при этом читай молитву:
Святой Никодим, ты мне зуб исцели! Никодим, ты мне зуб исцели! ты мне зуб исцели! зуб исцели! исцели!И добавил:
— Молитву надо читать на пляже.
Испанец оставил пять мпльрейсов и отправился лечиться указанным средством.
Потом подошла очередь негра, решившего прибегнуть к колдовству. Он излагал свою просьбу шепотом, шепча Жубиабе прямо в ухо. Макумбейро поднялся со своего места и, поддерживаемый негром, прошел в соседнюю комнату. Через несколько минут они вернулись, а на следующий день к дверям дома, где жил Энрике Падейро, было подложено колдовское снадобье неслыханной силы: мука, перемешанная с пальмовым маслом, четыре мильрейса серебряными монетами по десять тостанов, две старые медные монеты по двадцать рейсов и полудохлый птенец урубу. После чего Энрике Падейро заболел какой-то непонятной болезнью и в скором времени умер. Одна из негритянок также просила пособить ей колдовством, но она не таилась, говорила вслух и не уходила с Жубиабой в другую комнату.
— Эта бесстыжая Марта отбила у меня мужа. Я хочу, чтобы он вернулся домой. — Негритянка вся кипела. — У меня дети, а у нее нет детей.
— Ты добудь от нее несколько волосков и принеси мне, тогда я тебе помогу.
Все пришедшие за помощью по очереди обращались к Жубиабе. Некоторые молились, держа в руках ветки кресса. А наутро на улицах города появлялись разные подозрительные предметы: прохожие со страхом старались их обойти подальше. К Жубиабе наведывались и клиенты побогаче: и образованные с кольцом, и настоящие богачи, приезжавшие в шикарных машинах.
Когда Антонио Балдуино вошел в зал, где Жубиаба принимал посетителей, тот беседовал с каким-то солдатом. Солдат пытался говорить тихо, но волнение заставляло его то и дело повышать голос.
— Я вроде ей больше не по душе… Она и не слышит, что я говорю. Верно, она в кого-нибудь другого влюбилась… а я ее так люблю, отец, я хочу, чтоб она была со мной, я прямо с ума по ней схожу…
В голосе солдата слышались слезы. Жубиаба что-то у него спросил, и солдат ответил:
— Мария дос Рейс.
Антонио Балдуино вздрогнул, потом усмехнулся. И стал прислушиваться к разговору. Но Жубиаба уже прощался с солдатом, говоря ему:
— Ты принеси мне волосок из ее подмышки и свои старые брюки. Увидишь, я так сделаю, что никуда она от тебя не денется. Будет ходить за тобой, как собачонка.
Солдат вышел с опущенной головой, ни на кого не глядя, изо всех сил стараясь не привлекать к себе внимания.
Антонио Балдуино подошел к Жубиабе и сел возле него на земляном полу.
— Что, он тоже по ней сохнет?
— А ты что, ее знаешь, Балдо?
— Эта та, которую Ошала выбрал на празднике.
— Солдат ее любит, он просил меня ему помочь, так что берегись, Балдо…
— Да не боюсь я его…
— Он ее любит.
— Ну и пусть любит…
Антонио сидел и ковырял пол щепкой. Ему еще не было восемнадцати, но на вид он казался двадцатипятилетним. Он был крепок и строен, словно молодое дерево, свободен, как зверь на воле, и никто во всем городе не смеялся звонче его.