Жут
Шрифт:
Он ушел. Я увидел, что с задней стороны дома тоже имелась дверь и заглянул туда.
До сих пор мне казалось, что хозяйка находится дома одна. Поэтому я удивился, услышав чей-то разговор. Я замер и стал прислушиваться. С женщиной беседовал хозяин конака, правда, она говорила на своем диалекте, но старалась быть понятной, что было, конечно, мне на руку.
– Значит, они сюда заходили, – промолвил он. – Они тебе не говорили, что мы тоже сюда приедем?
– Говорили, но они не думали, что ты тоже прибудешь с ними. Они рассказывали,
– Это было твоей ошибкой. Наоборот, ты должна быть с ними очень приветливой, это ведь такие опасные люди; не показывай им виду, что ты раскусила их. Кстати, мне не передавали ничего?
– Да. Тебе нельзя здесь ночевать, даже если поздно приедешь сюда. Поезжай с ними быстрее к Юнаку.
– Он будет дома?
– Да. Он был здесь позавчера и рассказал, что какое-то время побудет дома.
– Всадники все себя хорошо чувствовали?
– Нет. Старик с перебитой рукой постоянно стонал. С него сняли повязку, чтобы остудить руку водой. Когда его снова усадили в седло, он дрожал и пошатывался. С этими чужаками ты надолго останешься здесь?
– Мы сейчас же отправимся в путь. Им нечего знать, что мы с тобой говорили о всадниках и Юнаке.
Я услышал, как он удалился, а затем на минутку вышел из дома, чтобы хозяйка не догадалась, что я подслушал ее разговор.
Кто был этот Юнак? Имя у него сербское и означает «герой»; здесь бытуют такие имена. Наверное, имелся в виду торговец углем – тот, что берет уголь у Шарки и развозит его по домам!
Когда я, громко ступая, снова вошел в дом, навстречу мне вышла хозяйка, и я поведал ей свое желание. Она готова была его выполнить, но только поинтересовалась, недоверчиво глядя на меня:
– А деньги у тебя есть, господин? Дарить я ничего не дарю.
– У меня есть деньги.
– И ты мне заплатишь?
– Естественно!
– Это вовсе не так естественно, как полагаешь. Я христианка и могу есть это мясо. Я могу продавать его другим христианам, но если я отпущу его мусульманину, то вместо денег удостоюсь лишь наказания.
– Я не магометанин, а христианин.
– И все же ты такой плох…
Она осеклась. Наверное, она хотела сказать «плохой человек», но вовремя одумалась и добавила:
– Попробую поверить тебе. Так что идем! Я отрежу тебе сколько хочешь.
Я взял примерно три четверти кило колбасы и целый круг ветчины, весивший почти полкило. Она потребовала за это пять пиастров, то есть примерно девяносто пфеннигов. Когда я дал ей на три пиастра больше, она изумленно посмотрела на меня.
– Это что, все мне? – спросила она, сомневаясь.
– Да. За это я попрошу у тебя что-нибудь, во что можно завернуть эти продукты.
– Да, а что ж тебе дать? Разве только бумагу?
– Она годится лучше всего, только не надо брать грязную бумагу.
– Грязной тут нет, потому что вообще бумаги у нас нет. Где тут в деревне найдешь хоть листок бумаги?
Она потянулась в угол, где лежал всякий хлам, и вытащила оттуда вещицу, что выглядела как тряпка, которой долгие годы протирали закопченные колпаки керосиновых ламп и грязные горшки. Она оторвала от нее клочок, завернула колбасу и ветчину и протянула мне этот «пакет» со словами:
– Возьми-ка и угощайся. Во всей округе меня знают, как самую искусную коптильщицу окороков. Тебе редко когда доводилось есть такие вкусные вещи.
– Верю тебе, – ответил я вежливо. – Все, что я вижу здесь, пахнет и выглядит как солонина, да и ты сама такая аппетитная, словно тебя держали в рассоле вместе с ветчиной, а потом повесили в дымовой трубе. Завидую твоему спутнику жизни.
– О господи, не говори слишком много! – польщенно промолвила она. – В округе есть люди покрасивее, чем я.
– Все же, прощаясь с тобой, думаю, что охотно буду тебя вспоминать. Да будет жизнь твоя такой же благоухающей и блестящей, как шкурка твоей ветчины!
Когда я снова вышел, то поспешил избавиться от свертка, сунув его в седельную сумку Халефа. Никто, кроме хаджи, не заметил этого. Остальные поглядывали на жителей деревни, с любопытством сновавших мимо них.
Человек, вскочивший при нашем приближении и с криком умчавшийся прочь, стоял с каким-то другим человеком, который выглядел вполне достойно. Оба энергично разговаривали друг с другом. Как только я счастливо спрятал съестное, первый из них подошел к конакджи, нашему проводнику, и начал с ним тихо, но очень живо говорить о чем-то. Потом он обратился ко мне, при этом острием сабли он уперся в землю, крепко схватился за ее эфес и, посматривая как паша, спросил:
– Ты чужеземец?
– Да, – любезно ответил я.
– И проедешь через нашу деревню?
– Намереваюсь, – сказал я еще приветливее.
– Ты знаешь свой долг?
– Что ты имеешь в виду?
Это прозвучало почти задушевно. Человек этот казался мне забавным. Но чем приветливее я был с ним, тем мрачнее становилось его лицо. Он с трудом сохранял выдержку.
– Тебе нужно уплатить пошлину, – пояснил он мне.
– Налог? Какой же это?
– Любой чужеземец, минующий нашу деревню, обязан платить пошлину.
– Почему? Разве чужеземцы причиняют ущерб, который обязаны возместить?
– Нечего тебе спрашивать! Плати!
– Сколько же?
– За каждого человека по два пиастра. Вас, чужаков, четверо, ведь конакджи можно не считать, потому что он наш знакомый и вырос в этой стране; ты же, как мне говорили, вожак этих людей и, значит, заплатишь восемь пиастров.
– Так скажи-ка мне, кто ты такой!
– Я генерал-аншеф службы общественной безопасности этой деревни.
– Тогда ты, конечно, человек видный. Но как быть, если я откажусь платить?