Жут
Шрифт:
– Что мне делать? – быстро спросил Халеф.
– Признаться во всем.
– В чем?
– Кто твой господин? Чего он добивается от нас? Что намерен сделать с нами?
– Этого я вам не выдам.
– Тогда ты умрешь. Я это ясно сказал. Если ты держишь язык за зубами, то твоя судьба решена.
– Я признаюсь, – ответил Халеф, – а ты пообещаешь и обманешь меня. Я все расскажу, а ты посмеешься надо мной и не сдержишь слово.
– Мы сдержим слово.
– Ты клянешься мне в этом?
– Я клянусь тебе всем, во что я верю и почитаю. Теперь быстро решайся, а то мне надоест быть милостивым.
Халеф
– Какое мне дело до эфенди, если я буду мертв? Никакого! Я хотел бы еще пожить, а потому расскажу-ка я вам обо всем.
– Твое счастье! – сказал Манах. – Тогда скажи нам сначала, что за человек твой хозяин.
– Разве вы не слышали, что он немец?
– Да, мы это слышали.
– И разве вы этому верите? Неужели немец может получить от падишаха сразу три паспорта с печатью везира?
– Так, значит, он вовсе не немчура?
– И не думайте!
– Но он гяур?
– Тоже нет. Он притворяется, чтобы никто не заподозрил, кто же он на самом деле.
– Тогда выкладывай! Кто он?
Халеф скорчил важную мину и ответил:
– Уже по его поведению вам следовало догадаться, что он человек видный, даже, можно сказать, удивительный. Я поклялся, что не выдам его тайну, но если я промолчу, вы убьете меня, а смерть отменяет все клятвы. Так, стало быть, знайте, что он – наследный принц.
– Собака! Ты нас обманываешь?
– Если вы не верите, то это не моя вина.
– Неужели он сын падишаха?
– Нет. Я же сказал, что он прибыл из другой страны.
– Откуда?
– Из Хиндистана [2] – страны, лежащей по ту сторону Персии.
– Почему он там не остался? Почему он разъезжает по нашей стране?
– Чтобы найти себе жену.
– Жену? – спросил Манах эль-Барша, но не изумленным тоном, а скорчив мину, которую немец выказывает, вскрикнув: «Ах!»
Эти люди, похоже, не так уж удивились, услышав слова Хаджи. Сотни восточных сказок повествуют о царских сыновьях, которые, переодевшись и оставаясь неузнанными, путешествуют по стране, чтобы взять в жены прекраснейшую из прекраснейших красоток, и та наверняка окажется дочерью бедняков. Вот и здесь могло быть такое.
2
Хиндистан – Индия.
– Почему же он ищет ее здесь, в стране штиптаров? – прозвучал следующий вопрос.
– Потому что здесь есть красивейшие дщери и потому что ему пригрезилось, будто он найдет здесь цветок своего гарема.
– Так пусть он ищет ее! Но ради чего он преследует нас?
Несмотря на скверное положение, в котором оказался малыш, он ответил самым серьезнейшим тоном:
– Вас? Это ему и в голову не приходило. У него есть дело лишь к Мубареку.
– Какое дело?
– Он видел во сне отца прекраснейшей дщери и город, в котором отыщет его. Этот город – Остромджа, а отец – старый Мубарек. Почему же тот бежит от моего господина? Пусть он отдаст ему свою дочь и, став зятем самого богатого индийского царя, обретет огромную власть.
В соседней комнате послышался хриплый голос раненого:
– Молчи, сукин сын! Никогда в жизни у меня не было дочери. Твой язык полон лжи, как крапива – гусениц. Ты полагаешь, что я не знаю,
3
Хамайл – Коран, который написали в Мекке и который получают лишь те, кто бывал там.
– Что такое? Что такое? – спросили остальные.
– Знайте же, что этот иностранец не кто иной, как проклятый осквернитель святых мест. Я видел его в Мекке, в граде молитв. Его узнали; я стоял рядом и протянул к нему руку, но шайтан помог ему убежать. А этот хаджи Халеф Омар был с ним и помог ему осквернить величайшую святыню мусульман взором христианской собаки. Я никогда не забывал лиц обоих этих людей и снова узнал их, когда искалеченный лежал на улице Остромджи и видел, как они проезжают мимо меня. Не позволяйте же длиться этой грубой лжи, но подумайте об ужасной мести за все их кощунства. Сколько я мечтал о том, какой каре надлежит подвергнуть этих злодеев, но не находил наказания, которое было бы соразмерно их деяниям. Поэтому до сих пор я молчал.
Он говорил быстро, взахлеб, словно его мучил жар. Потом он громко застонал, ибо боль его раны взяла верх. Все было так, как я и говорил: его положили в спальне.
Внезапно мне все стало ясно. Вот почему мне так знакомо его худое, характерное лицо! Словно во сне, перед глазами всплыла картина: море людей, возмущенных и возбужденных, и посреди этого моря та самая фигура; ее тощие, длинные руки простерты ко мне; костлявые пальцы изогнуты, словно когти хищной птицы, нацелившейся на добычу! Значит, я видел его в Мекке. Его образ бессознательно запал в мою память, а когда я снова увидел его в Остромдже, то почувствовал, что где-то уже встречал его, но не мог вспомнить место, где это случилось.
Теперь я понял также, почему в Остромдже он посмотрел на меня с такой ненавистью во взгляде, понял, почему он так неприязненно отнесся ко мне.
Его слова произвели желанное действие. Пусть эти люди были преступниками, но они были еще и мусульманами. Если Манах эль-Барша и сказал, что слова Пророка его не интересуют, не стоило понимать их так буквально. Мысль о том, что я – христианин, осквернивший священную Каабу, вызвала самое яростное возмущение. А узнав, что Халеф находился со мной и, значит, повинен в этом неслыханном святотатстве, они преисполнились чувством мести, не оставлявшим надежды ни на пощаду, ни на милосердие.
Едва Мубарек умолк, то все сидевшие за столом вскочили со своих мест и даже Суэф быстро поднялся с пола, словно его ужалила гадюка.
– Лжец! – прорычал он, лягнув ногой Халефа. – Проклятый лжец и предатель своей собственной веры! Есть ли у тебя мужество сказать, что Мубарек говорил правду?
– Да, скажи! – крикнул один из аладжи. – Скажи или я раздроблю тебя сейчас своими кулаками! Ты бывал в Мекке?
Черты Халефа не дрогнули. Маленький хаджи был и впрямь смельчаком. Он ответил: