Жы-Шы
Шрифт:
– Нет. Там отдельный вход… прямо из спальни…
– Как долго вы находились в ванной комнате?
– Минут десять… может, чуть дольше…
– И вас никто не видел в это время?
– Нет. Это же ванная.
– Вы заперлись изнутри?
– Нет. Зачем?
– К вам кто-нибудь стучался?
– Нет.
– Что вы увидели, когда вернулись?
– Ничего. То есть никого. Славки не было. Я сначала подумала, что он вернулся к ребятам, в гостиную… Вышла на балкон… а он… внизу лежит… Я закричала! – голос Белки срывается.
– И что потом?
– Они… ребята…
– Да. Об этом сказано в материалах дела. Вот, – Ройзман снова цепляет на нос очки. – «…Несмотря на множественные тяжелые травмы, в том числе травмы головного мозга, потерпевший, находясь в сознании, прополз два метра, от пешеходной дорожки, на которую упал, до стены дома… Где и скончался впоследствии от обильного кровоизлияния в мозг»…
На последних словах Белка, изо всех сил сдерживавшая себя во время чтения, громко всхлипывает навзрыд! Ройзман осекается:
– Простите…
– Я… Да… Ничего… Вот, я и говорю, ребята его не увидели, они решили, что я их разыграла… Минут пятнадцать прошло пока… Время, наверное, упустили… Может, его еще можно было бы спасти… Если бы… Время… Потом спустились вниз… а он под балконом… почти мертвый…
– Что значит почти? – Ройзман хмурится.
– Ну… он говорить уже не мог, только рукой так… вроде знак…
– Какой знак?
– Палец поднял и показал… на меня.
– И это все видели?
– Да, все.
– Так-так… – Ройзман снова хмурится, – а в материалах дела этот эпизод – «…и он указал пальцем на подозреваемую…» – значится только в показаниях свидетельницы Илоны Приходько. Остальные свидетели утверждают, будто ничего не заметили.
– Вообще-то все это видели, – Белка низко опускает голову.
– Значит, все они, кроме Илоны Приходько, – друзья вам. А вот ответьте, – Ройзман резко меняет тему и интонацию, – в поведении вашего Славы Порывайкина вам ничего странным не показалось? Может, он был взволнован чем-то? Расстроен? Неприятностей с ним накануне никаких не случалось? Деньги, там… здоровье, работа…
– Нет. Он не такой… был. Он всегда очень радовался жизни. Он ее очень любил… – Белка всхлипывает навзрыд и поднимает на нас свои заплаканные глаза, – Постойте! Вы это говорите к тому, что…
– Именно. Не мог ли он просто покончить с собой? Выброситься с балкона… пусть – третий этаж, но все же – достаточно высоко. Это весьма распространенный способ ухода из жизни в среде рок… – Ройзман шевелит губами, подбирая слово, – …рок-артистов! Что вы думаете?
Белка отчаянно и долго крутит головой. Я начинаю волноваться за ее вестибулярный аппарат.
– Никак он не мог покончить с собой. Нет-нет! Импоссибль!
– А вот продюсер ваш мне успел порассказать о его суицидальных м-м-м… фокусах, если можно так выразиться. Говорит, что склонность к саморазрушению у вашего Славы определенно присутствовала.
– Ерунда все это… Дурачество, эпатаж! Славка веселый был. Куражный… Из Израиля, с гастролей прилетел, запах моря мне привез…
– Послушайте меня, деточка, – шестидесятилетний Ройзман заглядывает Белке в глаза, будто и вправду наставляет родную внучку на путь истинный, –
– Там несчастный случай был…
– Облить себя спиртом и поджечь на глазах у пары десятков туристов – несчастный случай?! Хм… Тогда – Вторая мировая война – досадное недоразумение!
– Нет-нет-нет! – Белка переходит на свистящий шепот и смотрит на Ройзмана снизу вверх взглядом смертельно раненой лани, – я не верю, что он сам… его столкнули! Я уверена! Его убили! Кто-то убил…
– Если настаивать на этой версии, то первая кандидатура на роль обвиняемой в преднамеренном убийстве – догадываетесь кто?
Белка снова опускает голову.
– Я знаю… его убили.
– А вот… Я деликатный сейчас вопрос задам, но вы мне ответьте на него предельно искренне. Я – на вашей стороне и осуждать вас не стану… – адвокат поправляет очки, – вы что-нибудь во время ваших любовных игр употребляли? Ну… Вы меня понимаете?
– Понимаю. Употребляли. – Белка не прячет глаза. Напротив, смотрит с вызовом.
– Что именно?
– Кокаин… перед сексом… До этого – виски…
– Так-так…
Лязгает дверь, и в комнату для свиданий просовывается розовощекая физиономия дежурного сержанта:
– Пожарская! За тобой родственник приехал!
– Как за мной?! Разве я не арестована?
– Я же говорил, деточка, что вы пока не обвиняемая, а всего лишь подозреваемая, – Ройзман произносит это таким тоном, будто отсутствие обвинения – его личная заслуга. Словно подслушав мои мысли, он победно сообщает: – Ну, а ваш покорный слуга договорился со следствием, чтобы вас отпустили домой, даже не взяв подписку о невыезде. Следствие идет вам навстречу ввиду, так сказать, разъездной специфики вашей работы. Человек вы публичный, довольно известный и, думаю, никуда не сбежите, – Ройзман выдавливает короткий сухой смешок и начинает собирать бумаги в свой атташе-кейс из дубленой коричневой кожи. Вдруг резко останавливается и пристально смотрит на Белку, по щекам которой медленно разливается румянец:
– И все-таки… Помогите мне, пожалуйста. Не нужно усложнять то, что не стоит усложнять. Заговоры, убийства, триллеры… Все это ужасно запутает дело и неизвестно еще к чему приведет. А вот несчастный случай или самоубийство – кратчайший путь… – он не успевает договорить.
– Лерочка! Родная моя! – в комнату врывается невысокий коренастый мужчина, с огромными жилистыми руками, глазами навыкате и короткой прической «ежиком». – Прости! Не успел раньше! Мчался из Твери!
– Дядя Тони! – Белка бросается ему на грудь. Несколько секунд спустя, покончив с объятиями, она соблюдает легкую видимость протокола: