Жюли де Карнейян

Колетт Сидони-Габриель

Эти скупые слова, надменный голос, дрогнувший большой нос, игра желваков под покрасневшими чисто выбритыми скулами были в глазах Жюли драгоценными знаками братского доверия.

– Мне надо перевести дух, Жюли, – добавил он тише. – У меня уже рёбра болят от того, что нет денег на овёс, на солому, нечем платить шорнику, кузнецу…

Жюли

положила руку на руку брата, чтобы прервать излияния, которые знала наизусть. Рука отозвалась игрой мускулов под её пальцами, и она обрадовалась этой силе, на которую можно опереться.

– Солнце встало, – сказал Карнейян. – Мы двинемся самой длинной дорогой, Жюли. Чем длиннее дорога, тем легче она для лошадей, да и для всадницы. Нам будет лучше на маленьких просёлках с травяной обочиной. Гэйян знает окольные тропы…

Ноздри Жюли расширились, она вся подалась вперёд.

– Ты не предупредил папашу Карнейяна, что я тоже еду?

– Он это достаточно скоро узнает, – насмешливо заметил Леон. – Если б мы его заранее уведомили, он вновь обрёл бы вкус к переписке, лишь бы помешать тебе тронуться с места. Поначалу ты его изрядно стеснишь. Ему придётся куда-нибудь убирать из твоей голубой комнаты свои запасы соли, проса, сухарей – всё, что боится сырости и крыс…

Пока он говорил, память Жюли проходила под портиком, пробовала на вкус холод вестибюля, на ощупь вешала соломенную шляпу на оленьи рога… «Смогу ли я любить свой дом, достаточно ли буду любить двух моих Карнейянов, их молчание, их высокомерие, их аскетизм?» Она добралась до голубой комнаты, выцветшей от солнца под потолком с перекладинами. «Я перекрашу её в розовый». Белая изнанка осиновых листьев, как речная рябь, осветила её воспоминания, и она выглянула из окна голубой комнаты. «Если только я не перекрашу её в светло-жёлтый». Из окна овальной комнаты на вершине башни перед пятнадцатилетней Жюли де Карнейян с белокурыми косами, обрамляющими упрямый лоб, открывались круглые макушки двух

лип, затеняющих террасу, спины кобыл, склонивших головы на ограду загона, макушка Карнейяна-отца, накрытая плоской фуражкой, его ореховая тросточка… Так значит, вся путаница дорог, «винтовая лестница», обещанная гадалкой, вела просто и неотвратимо в её старую девичью комнату?

Они спускались по лестнице, не слишком беспокоясь о том, что весь дом ещё спит, не приглушая голосов и стука сапог.

– Чтобы я да не захватила спиртовку!

– Аптечка уложена отдельно, в одеяле… Завидев их, лошади дружески заплясали на месте, и Жюли подошла к каждой с приветом, с сахаром, с покаянием, возобновляя былую дружбу. Сёдла, поводья, стремена, истёртые за долгую службу, лоснились от старости и заботливого ухода. Чтобы получше приласкать чубарую кобылу, неказистую и обладавшую множеством достоинств, Жюли бросила в грязь ненужный стек.

Давно отлучённая от вольного воздуха и странствий, она немного путалась в сезонах и ландшафтах, представляя себе, как срывает сливы и ландыши, землянику и шиповник. Её манили приречный бечёвник и упругий перегной верещаников. Но яснее всего ей виделась одна песчаная дорога, мягко глушившая конский шаг, заросшая по обочинам терновником, цеплявшимся за гривы лошадей, кислой ежевикой и колючим репейником, разбитая дорога, которая когда-то тесно прижимала друг к другу Жюли и другого всадника, радующихся этой тесноте… «Эрбер… И мои длинные волосы, рассыпавшиеся, когда он запрокидывал мне голову…» Она уткнулась лбом в шею Туллии, скрыв последнюю мимолётную слабость. Потом, полная решимости, повернулась к брату, в то время как Ласточка, высокая кобыла в чулках незапятнанной белизны, трепещущими ноздрями фанатички ловила и целовала руку Карнейяна.

«Ах! – подумала Жюли. – он, по крайней мере, забирает с собой всё, что любит…»