Зигфрид
Шрифт:
Гертер испугался за самого себя. Что за тему он избрал для исследования? Не слишком ли он хватил? Ему грозила опасность. Но он уже не мог позволить себе отступить, интуиция подсказывала ему что все должно свершиться сейчас или никогда, и будь что будет; если кому-либо такое под силу, то уж ему наверняка. «Вероятно, для этого я и живу на земле», — сказал он вчера вечером Марии, словно ощутив себя посланцем Неведомого Мира. Но благоразумней было бы все же на всякий случай, на манер изолирующей прокладки, поместить между собой и своей взрывоопасной повестью какого-нибудь рассказчика — скажем, молодого человека лет тридцати трех, который, будучи дальше от Второй мировой войны, чем сам он от Первой, не побоится обожествлять Гитлера, даже если есть риск стать потом самому жертвой эксперимента. Такой человек
10
— Вы побледнели, — сказала Юлия. — Вы хорошо себя чувствуете?
Гертер поднял на нее глаза:
— Честно говоря, не совсем. Такое не редкость в нашем возрасте.
— В нашем, говорите? Да вы еще совсем мальчишка.
Он взял ее морщинистую руку и, на старомодный австрийский манер, поцеловал.
— Итак, — обратился он к Фальку, — он вошел внутрь, и что было потом?
Через три четверти часа на кухне раздался телефонный звонок, скорей всего, это была Ева Браун. В сопровождении адъютанта Краузе он с бьющимся сердцем направился наверх, в черных брюках и белом мундире с золотыми эполетами и с рунической вязью СС на фоне черных ромбов на стойке воротника; руками, затянутыми в белые перчатки, он держал поднос с чаем и печеньем. Человек, которого он застал в его рабочем кабинете с низким потолком и стенами, обшитыми деревянными панелями, с выложенной плиткой печкой высотой в человеческий рост, был совершенно другой Гитлер. Вяло-безразличный, аморфный, теперь уже в двубортном штатском костюме, в спущенных носках, с волосами, еще не просохшими после ванны, он сидел, откинувшись на спинку кресла с цветастой обивкой, всего лишь тень того демонического акробата, которым он казался не более часа назад, — и уж совсем ничего общего с впадающим в истерический раж народным трибуном, каким он представал всему миру. Фюрер ковырял в зубах зубочисткой.
— Наверное, он представлял собой нечто вроде дьявольской троицы, — предположил Гертер.
Фрейлейн Браун сидела с ногами на диване под портретом давно умершей матери Гитлера, на которую он был сильно похож: такой же взгляд Медузы Горгоны, такой же маленький рот. Но безразличным он казался только на вид, он сразу заметил, что Фальк новенький. Пока Краузе, стоя по команде «смирно», сдвинув вместе каблуки сапог коротко представлял Фалька, Гитлер буравил его темно-синими, несколько навыкате глазами, — этот взгляд, сказал Фальк, он никогда не забудет.
— Мне кажется, — подумал вслух Гертер, — что он совершенно сознательно этим взглядом приводил вас в подчинение. Ведь вы таили в себе потенциальную опасность — вы могли его легко отравить; но этим взглядом, который вам так памятен, он вас парализовывал, как змея кролика.
Это предположение заставило его вспомнить одно выражение Томаса Манна, который сравнил взгляд Гитлера со взглядом василиска. Василиск, мифологическое существо с крыльями, петушиной головой, увенчанной гребешком, и телом змеи с когтем на хвосте, испепеляет все, на что ни посмотрит, даже камни трескаются от этого взгляда. Убить его можно одним-единственным способом — поднести к нему зеркало и обратить этот разрушительный взгляд на него самого. Подобное действие будет иметь характер насильственного самоубийства. Но даже в василиске можно найти что-то положительное, в то время как Гитлер — это сумма всех отрицательных начал. Заглянувший в его глаза, видел horror vacui. [6]
6
Ужас бездны (лат.).
— Ах, если бы я это тогда сделал! — протянул Фальк.
— Что бы вы сделали?
— Отравил бы его. Но когда у меня для этого появились причины, выполнить это было уже невозможно.
Гертер молча кивнул. Ясно было, что Фальк сейчас коснулся чего-то
Всякий раз, когда шеф покидал Вильгельмштрассе и суматошный Берлин и своим приездом превращал дачу в штаб-квартиру, на гору Оберзальцберг слетались и другие высокие чины с семьями. Первым среди них был, разумеется, Мартин Борман, у которого в непосредственном соседстве с Бергхофом было собственное большое шале. Он никогда не выпускал своего господина из поля зрения. Он и дом построил с таким расчетом, чтобы с балкона всегда можно было видеть в бинокль, кто входит к Гитлеру и выходит от него. Неподалеку располагались также виллы рейхсмаршала Геринга и Альберта Шпеера, личного архитектора фюрера.
— Те люди, которые помогали осуществлению мечты его венской юности, — опять-таки кивнул в знак понимания Гертер.
— Мечты его юности?
— Он хотел стать архитектором.
— Архитектором… — насмешливо повторила Юлия. — Вернее было бы сказать, разрушителем. По его вине вся Германия превратилась в руины под слоем пепла, да и не только Германия.
— Жизнь на горе, — продолжал Фальк, — была до странности мертвенная, особенно когда на вилле находился шеф. Из-за того что он, как все богемные натуры, всегда поздно ложился, будить его разрешалось не раньше одиннадцати. Позже, во время войны, это стоило жизни тысячам солдат. Если в восемь утра приходило сообщение, что Восточный фронт прорван и надо быстро принять решение, что делать, отступать или переходить в контрнаступление, ни один человек не отваживался его будить, никто, даже фельдмаршал Кейтель. «Фюрер спит!» Генералы в России метались как тигры в клетке, не зная, как поступить, а фюрер спал, и его нельзя было будить.
«Так, так, так, — подумал Гертер. — И что же, интересно, он видел во сне?» Дорого бы он отдал, чтобы это узнать.
— Пересказывал ли он вам когда-нибудь свои сны, господин Фальк?
Фальк хмыкнул:
— Вы думаете, он когда-нибудь кого-либо так близко к себе подпускал? Этот человек был заперт на ключ в себе самом… как… как… Но однажды, во время войны, по-моему, зимой сорок второго, ему, как я догадался, приснился кошмар. Я проснулся, услышав его крики, схватил свой пистолет и в пижаме бросился в его спальню.
— У вас был пистолет?
Фальк взглянул на Гертера снизу вверх:
— На горе Оберзальцберг было много оружия, господин Гертер. Он был один, фрейлейн Браун на несколько дней уехала погостить к родственникам в Мюнхен. Возле двери топтались два эсэсовца с автоматами, но войти внутрь они не решались, при том, что его, возможно, убили. На следующий день их перевели на Восточный фронт. Я рывком открыл дверь и застал его в ужасном состоянии — он стоял посреди комнаты в ночной сорочке, весь обливаясь потом, с синими губами, спутанными волосами и лицом, перекошенным от страха, и смотрел на меня во все глаза. Никогда не забыть мне того, что я услышал: «Он… он… он был здесь…»
— Он? — Гертер поднял брови. Как такое могло случиться, чтобы тот, кого все боялись, сам кого-то боялся? Кто такой был этот Он? Его отец? Вагнер? Черт? — Но как вы могли услышать? Разве не говорили вы, что жили в многоквартирном доме для персонала?
Фальк с Юлией переглянулись.
— К тому времени уже нет.
Аскетическая спальня Гитлера не имела выхода в коридор, единственная дверь вела в рабочий кабинет. В одиннадцать часов Фальк клал утренние газеты и телеграммы на стул и громким голосом провозглашал: «С добрым утром, мой фюрер! Пора вставать!» После этого выходил шеф в длинной белой рубашке и в тапочках, и однажды он пригласил Фалька зайти. Фальк обнаружил Гитлера сидящим на краю постели, в то время как фрейлейн Браун в пеньюаре из голубого шелка расположилась на полу — она подстригала ему ногти на ноге, которую держала на коленях. Фальк еще подумал, до чего же белая у него нога!