Зима

Смит Али

Шарлотта вырвала страницы из «снежного» блокнота и выбросила их в окно.

Он выглянул и посмотрел на то, что осталось от них на верхушках деревьев и кустах, на ветровых стеклах и крышах машин, припаркованных внизу, и на клочки, разбросанные по тротуару.

– Ты пишешь о природе? – сказала она. – Не смеши меня. Нельзя просто высасывать из пальца истории о блужданиях по полю или вдоль канала, вывешивать их в интернете и утверждать, что пишешь о природе. Ты всего-навсего растение-паразит. В этом твоя единственная связь с природой: паразитируешь на людях и получаешь за это

зарплату. Даже не пытайся выдавать себя людям или, вернее, себе самому за кого-то другого, ведь ты всего лишь привязчивое стыдное растение-паразит!

Они погрызлись, когда она застукала, как он чистил ногти о края страниц ее книги, и попросила этого не делать, после чего, задетый ее критикой, он начал критиковать ее за бесконечное нытье о международном положении.

– Они сделали свой выбор, – сказал он, когда она снова пожаловалась, что людям из ЕС приходится выжидать, позволят ли им остаться в стране или нет, как и людям, вступившим в брак с людьми из ЕС, или людям, чьи дети родились здесь и которым, возможно, нельзя будет остаться и т. д. – Они сами захотели приехать и жить здесь. Они пошли на этот риск. Мы в этом не виноваты.

– Выбор, – сказала она.

– Да, – сказал он.

– Помнишь, как мы говорили о людях, которые утонули, убегая от войны и пытаясь переплыть море, а ты сказал, что мы не должны чувствовать вину, потому что это был их выбор – бежать из своих сожженных и разбомбленных домов и опять-таки их выбор – сесть в лодку, которая затем перевернулась? – сказала она.

Вот такое она постоянно говорит.

– У нас все нормально, – сказал он. – Не волнуйся. Денег хватает, у обоих хорошая гарантированная работа. У нас все хорошо.

– В твоем автоматическом возврате к эгоизму нет ничего хорошего, – сказала она.

Потом она раскричалась о последствиях сорокалетнего политического эгоизма. Как будто можно со знанием дела говорить о сорокалетней политике, когда ты прожила на свете всего двадцать девять лет! Это смехотворно. Нет, на самом деле это какая-то форма мазохизма: достаточно вспомнить, что Шарлотта постоянно рассказывает о повторяющемся сне, в котором она зигзагообразно разрезает себе грудину ножницами для разделки курицы, для распиливания костей, а затем делит ее на четыре части, словно курицу на суп.

– Во сне я четвертованное королевство, – привыкла она говорить, желая привлечь внимание. – Во сне я воплощаю в себе кошмарное разделение нашей страны.

Во сне она права.

– Люди у нас в стране бешено озлоблены друг на друга после последнего референдума, – сказала она, – а правительство, которое мы имеем, не делает ничего для того, чтобы успокоить гнев людей, и, наоборот, использует его в собственных политических целях. Это шикарный старый фашистский трюк каких поискать и очень опасная игра. И то, что происходит в Штатах, напрямую с этим связано, причем, вероятно, финансово.

Арт громко рассмеялся. Шарлотта взбесилась.

– Это пугает, – сказала она.

– Ничего подобного, – сказал он.

– Ты обманываешь самого себя, – сказала она.

– Мировой порядок изменился, – сказала Шарлотта, –

и по-настоящему новое как здесь, так и там состоит в том, что люди у власти думают только о себе, не имея никакого представления об истории и не чувствуя никакой ответственности за нее.

– И в этом тоже нет ничего нового, – сказал он.

– Они как будто существа нового типа, – сказала она, – существа, порожденные не реальным историческим временем и людьми, а… а…

Он смотрел, как она, сидя на краю кровати и положив одну руку на ключицу, а другой размахивая в воздухе, пыталась подыскать сравнение…

– А чем? – спросил он.

– Пластиковыми пакетами, – сказала она.

– Что-что? – переспросил он.

– Они настолько же антиисторичны, – сказала она. – Настолько же бесчеловечны. Настолько же безмозглы и несведущи в том, как люди столетиями вели дела до того, как изобрели их. Настолько же вредны для окружающей среды многие годы спустя, после того как они выйдут из употребления. Вредные для целых поколений.

– Так. Было. Всегда, – сказал он.

Затем, после паузы, он сказал:

– Вот.

– Как ты можешь быть таким наивным? – сказала она.

– Ты называешь наивным меня после этого сверхупрощенческого антикапиталистического сравнения? – сказал он.

– Когда политику заменяет заранее спланированный театр, – сказала она, – а нас загоняют в шоковый режим, приучая ждать каждого последующего шока, который подается круглосуточной лентой новостей, как будто мы грудные младенцы, живущие между титькой и подушкой…

– Изредка пососать титьку было бы неплохо, – сказал он.

(Она это проигнорировала.)

– …от одного шока до другого и от одного хаоса до другого, как будто это кормление, – сказала она. – Но это не кормление. Это полная противоположность кормлению. Это липовая материнская забота. Липовая отцовская забота.

– Но зачем гнать нас от одного шока к другому? – сказал он. – В чем смысл?

– В отвлечении внимания, – сказала она.

– От чего? – сказал он.

– Чтобы дестабилизировать фондовые рынки, – сказала она. – Чтобы скакали курсы валют.

– Теория заговора устарела еще в прошлом году, – сказал он. – Или в позапрошлом. Или в позапозапрошлом. Plus ca change [15] .

– Change [16] уж точно происходит, – сказала она, произнеся это слово по-французски, как и он. – Не говоря уж о буквальном изменении климата, происходит полный сдвиг времен года. Мы как будто все время идем в снегопад, пытаясь докопаться до того, что в действительности происходит за всем этим шумом и шумихой.

15

Ничто не ново под луною (фр.).

16

Перемена (фр.).