Зимний костер
Шрифт:
Человек вдруг почувствовал, что маленький лешачок со злым лицом совсем прижался к его ноге и трясется. «Ты, никак, замерз», - сказал ему человек. А потом вдруг стянул с себя одну из меховых рукавиц. "Большая она мне, - прошептал лешачок.
– Не нужно".
Но человек достал нож, - и некоторые духи прянули в стороны, завидев отблеск пламени на стальном лезвии, - проделал им три дыры в рукавице, для головы и рук, и натянул на лешачка, и тому впору пришлось, укрыло теплым до колен.
– Пахнет мертвым, - озадаченно посмотрел на человека лешачок. Тот в ответ лишь склонил голову, и черные волосы закрыли его лицо.
– Это ничего, выветрится,
К тому времени сказка про кикимору закончилась, и невысокое существо, похожее на румяного мужичка, с круглыми щеками, рваной косматой шубейкой, медвежьими ушами и мохнатыми лапами, откашлялось солидно и, блестя глазами, заговорило густым медовым голосом: «А вот я расскажу вам о кладе, который спрятал старый разбойник Уриу Густо-Пусто. Грабил-то он много, да пропивал еще больше, а уж со своими подельниками завсегда дрался, как до дележки доходило. Самый он сильный был, большущий да могучий, хоть и состарился, а силы не убывало. А все из-за одной ведьмы.
Случилось это, когда Уриу еще молод и хорош был собой. Как-то спал он в лесу, там на него набрела лесная дева и влюбилась в него. Уриу наобещал ей с три короба, и что до гроба верен будет, и что возвращаться будет к ней каждые год, и еще - когда найдет самое большое сокровище, вернется к ней навсегда. А она за это зачаровала его, так что ни один враг не мог его победить.
Один раз он и правда вернулся к деве спустя три года, уж как она радовалась да ласкала его, словами не передать. А потом в делах своих разбойничьих он позабыл ее, вспоминал лишь добрым словом, когда в очередной раз удавалось из передряги выбраться живым. Время шло, покрывался он шрамами и рубцами, выживал даже после самых страшных ударов, хотя и давно его красивым назвать никак не мог, лицо уродливо было, не единожды разрубленное и кое-как сшитое коновалом из его шайки...
Однажды проезжал мимо знакомых мест, но леса того не было больше - одним сухим жарким летом выгорело все, лишь черные стволы остались, и ведьмы своей лесной он не нашел. Что с ней стало, было ему неведомо, да он и не старался разузнать - все забот меньше. Не любил он всякие обещания давать, и ему легче было без этого груза.
А скоро Уриу получил свою кличку, прилепившуюся к нему до конца дней его - Густо-Пусто. Как разживется добычей, так сразу и спускает ее. А уж как дерется за нее, любому своему подельнику запросто зубы повыбивает - и за что? Все равно к концу дня ни монеты не останется, пропьет и прогуляет. А то, бывало, и сиротке какому целую шапку золотых насыплет с пьяных глаз, потом, правда, как проспится, ищет его, да уж куда там.
Разжился как-то сундуком заговоренным: никто, кроме хозяина открыть его не может, а все без толку, пустовал сундук.
И пил-то как, до страшных чертей напивался и дрался даже с ними, кулаками в воздухе махал, а то вдруг начнет что-то мерещиться, и он плачет горючими слезами, и оправдывается, мол, нет, не успел, не нашел еще. Может, вспоминал то обещание, данное лесной деве, что вернется, найдя самое большое сокровище… А какое оно, это сокровище, кто знает? Он и сболтнул тогда, потому что хоть всю жизнь ищи, да не найдешь, а потому такое обещание можно и не выполнить никогда.
На старости лет часто вспоминать это стал, да вроде, говорят, даже вправду искать начал,
А тут как-то ограбили они обоз, дело вроде бы и обычное для них-то, да только по слухам, в том обозе тайно перевозили королевские регалии: цепь, меч и корону. И вроде бы вещички эти Уриу себе забрал. И в тот раз отчего-то не стал свою долю спускать на выпивку. Ребята его в недоумении долго ходили, а потом Уриу ни с того ни с сего заявил, что помирать пора уж, чует сердце, а потому едет на родную сторонку. По дороге как ехали, выкапывал разбойник всякие деревца молодые, которые приглянулись ему, и в возок, который с собой взял, укладывал с корнями прям. Дело по осени было, так еще и орехов и желудей корзину набрал, его подельники не знали, что и думать. Верно, вожак последний разум потерял.
А приехали они все на погорелище, что осталось от того леса заповедного, где жила ведьма, полюбовница Уриу. Два дня разбойники кляли своего атамана на чем свет стоит – деревца вкапывали вокруг озера, что раньше посередь леса росло, желуди да орехи разбрасывали. На третий день пир приказал устроить, набили дичи, вертелов наставили, ребятки сгоняли за вином да девками в городок по соседству. Гуляли весь день и всю ночь, а на следующее утро хватились Уриу. Нет и нет его нигде, будто и не было. Аукали, звали, а потом и нашли – лежит мертвый у озера, будто прилег и заснул. А уж лицо-то спокойное было, словами не передать.
Простила его ведьма, забрала к себе. Ну, там и похоронили его, а вместе с ним сундук его заговоренный. И говорят, тяжел он был, да все не открывался, уж его и топорами разломать хотели, а топоры отскакивали да по хозяйским ногам норовили попасть. Вот там, говорят, золотишко лежит, и королевские штуки эти тоже.
А я точно знаю, что золото есть и меч, и цепь, и корона. Лежат они на берегу озера, а на могиле три приметных камня, мал-мала-меньше. Сейчас-то вокруг озера лес снова растет, разбойничьими руками посаженный, да рук этих не помнит, тихий лес, светлый. Хранит его ведьма, как память о любимом».
Замолчал дух, засопел в кулачок, и остальные притихли. Кто-то из свиристельщиков тихую песню затянул – четко не разобрать, но ровно о чем-то ясном, летнем. Будто солнышко рябь воды перебирает, будто ветерок ласково камышами шуршит, а небо далекое-далекое, синее-синее...
Долго еще молчали, и человек сонно клонить голову начал, но подтолкнули его сбоку, и косматое создание хихикнуло: не спи!
– А про любовь! Про любовь я тоже знаю, рассказать? – воскликнуло создание. Кто-то заворчал недовольно, но зашуршали духи: пускай про любовь, пускай.
«А жила как-то на свете одна девица, краше не сыскать. Звали ее Руннон, и хотя родители ее были из простых крестьян, сватался за нее купеческий сын, и помолвлены они были давно.
Руннон была на все руки мастерицей, все, за что ни бралась, спорилось у нее, пела она как соловушка, ласкова и добра была, так что любили ее в деревне все, от мала до велика. Немало сердец молодецких разбилось о ее улыбку, но верна она была лишь своему суженому. Да вот беда вышла: отправился как-то юноша по делам отцовским за перевал в город, и не вернулся. Злые языки поговаривать стали, что нашел он там себе другую невесту, побогаче да познатнее, но Руннон не верила.