Зимний Мальчик

Щепетнёв Василий

Пошёл на кухню. К холодильнику. К борщу.

Обыкновенно мы едим в столовой. Мы — это когда с дедушкой, а прежде и с бабушкой. Вера Борисовна, домработница, приносила супницу и разливала каждому в плепорцию. Сервиз майсенского фарфора, австрийское серебро — ложки, вилки, ножи. Бабушка настаивала. Фарфор и серебро тоже куплены у генерала по случаю, только уже у другого генерала. После того, как самых видных трофейщиков посадили, генералы от лишнего избавлялись скоропалительно, вот дедушка момент и поймал.

Но это

прежде. А сейчас я столуюсь на кухне, по пролетарски. Нет, когда с папенькой, то в столовой, но сейчас-то я один. И Веры Борисовны нет, после смерти дедушки она ушла на пенсию и уехала в Кострому. К дочке.

Не барин. Разогрел в маленькой кастрюльке борщ, заправил сметаной, покрошил дольку чеснока (дедушкина школа, он считал, что чеснок — здоровья залог) и только было собрался пообедать, а заодно и поужинать, как зазвонил телефон. Увы, не межгород. Я-то ждал межгорода, вдруг маменька позвонит. Или папенька. Но нет, это была Стельбова.

— Что-то ты сегодня распелся, Чижик, — сказала она. — Я и не знала, что ты умеешь так петь.

— Я и не умею, — я посмотрел в окно. Закрыто. И в гостиной закрыто. Во-первых, комары, во-вторых, тянет подмосковной (или поближе?) гарью, а в-третьих, чтобы не досаждать соседям. Стельбовы — как раз соседи, их дача рядом. Метрах в тридцати.

— Не скромничай. А почему ты в школе не пел?

— Пел, — ответил я. — До седьмого класса.

— А потом? — Стельбова пришла в нашу школу в восьмом классе, когда ее отца перевели в Черноземск. Первым секретарем обкома перевели. Но из Москвы.

— А потом голос поломался, — выдал я привычную версию.

— С мальчиками это бывает, — согласилась Стельбова. — Но, похоже, он починился, твой голос. Поступление подействовало? И да, что за ария? Откуда?

— Слышал когда-то. А ты почему дома, а не в Карловых Варах?

— Мне недели хватило. Дома лучше, — и она оборвала разговор.

Зачем звонила? И знает, что я поступил? Хотя зачисления не было, результаты сообщат послезавтра.

Я вернулся к борщу. Не успел съесть и половину кастрюли — ещё звонок.

— Вас слушают.

— Это Антон. Антон Кудряшов!

— Привет!

— Ты, говорят, поступил?

— Должен поступить. Ну, я так думаю.

— Значит, свободен, и настроение хорошее?

— Можно и так сказать.

— Слушай, у нас завтра турнир начинается. Люди позарез нужны — подтвердить разряд, балл набрать. Лето, народ разбежался, каникулы, экзамены, отпуска, каждый человек на счету. Придешь?

— Да я не знаю…

— Тебе, кстати, тоже подтверждать разряд пора.

— Ну, я не планировал.

— А что ты планировал? Что-то важное?

— Ладно, приду. Во сколько начало?

— В половину шестого. И сразу первый тур.

— В половину шестого. Принято.

Теперь первым трубку повесил я. И опять вернулся к борщу. Он уже и остыл почти.

Антон Кудряшов

из нашей школы, только старше на четыре года. Фанатик шахмат. Одно время мы играли вместе за школу, я в шестом классе, он в десятом. Потом он поступал в МГУ, на физмат, срезался, отслужил в армии, а сейчас учится уже в местном пединституте, будет учителем иностранных языков. Такое удивительное превращение. Но шахматам по прежнему предан, более того, подрабатывает в шахматном клубе, ведет занятия и вообще… Видно, в клубе горит план по турнирам, вот и обзванивает знакомцев.

Антон — шахматист не чета мне. Крепкий кандидат в мастера. С большими шансами на мастера.

Антон мне нравится, ведь в школе четыре года разницы — пропасть, а он со мной всегда на равных, пару раз крепко помог. Ну, крепко — по школьным меркам. Не могу я отказать Антону. Да ведь мне и в самом деле делать совершенно нечего. Отчего б и не поиграть? Сумею подтвердить разряд — хорошо, нет — поставлю точку. С плеч долой — душе покой!

Душа моя и так покойна. Почти.

Я все-таки пообедал, и даже вымыл посуду, когда телефон зазвонил в третий раз.

— Чижик? Это Бочарова.

— Добрый вечер, Надя.

— Добрый. Хотела спасибо сказать за предупреждение.

— Какое предупреждение?

— Про углекислый газ. Откуда ты угадал, что меня спросят?

— Совпало. Передо мной паренек сдавал, из сельских, его этим вопросом подрезали. Дополнительным.

— Вот и меня хотели.

— Но не сумели.

— Не смогли. Так что ещё раз спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Она помедлила, но всё-таки отключилась.

Сегодня я популярен.

Прибрал за собой. Дача большая, уборщик я один, разведу свинство — не расхлебаю, хрюкай, не хрюкай. Да и дедушка приучил к порядку. Сам человек искусства, дедушка любил армейскую дисциплину — как она ему виделась. Всякая вещь должна быть на своём месте, один из законов быта.

Прошёл в библиотеку. Ну да, большая дача, большая. У Стельбовых не меньше, но наша уютнее, раз, и личная, два. А у Стельбовых казённая. В том, конечно, и плюсы — дармовая прислуга, дармовый ремонт и вообще. Но есть и минусы.

Как удалось дедушке построить такую дачу? Деньги у него были, и немалые. Портреты не дешёвые, а ещё авторские копии, отчисления за репродукции и прочая… Но деньги не главное, важнее было то, что дедушку с семидесятилетием поздравил Иосиф Виссарионыч, а с восьмидесятилетием — Никита Сергеевич. Вот Леонид Ильич с девяностолетием не поздравил. Потому как не видел картины «Отвага». К нему, к Леониду Ильичу, пробиться труднее, чем к Сталину. Московские художники грудью стоят, не подпускают. Так бы они в войну стояли, ан нет, разбежались, кто в Ташкент, кто в Свердловск. А он, дедушка, всю войну в Москве провел. А в Черноземск переехал в сорок шестом: в Москве климат стал портиться.