Зло
Шрифт:
— Что за дело у Вовчика? — сразу же спросила Женька, когда он вернулся.
— Он меня с мужиком познакомил, который просит, чтобы я взял в свою группу его великовозрастного племянника.
— Начинаешь приобретать известность, — весело сказал Игорь.
— Не умеешь ты врать, Ельцов, — тихо прожурчала Наташа.
…Когда Юра пришел домой, дядька еще не спал. Он курил трубку и читал книгу Анохина, которая вышла совсем недавно.
— А знаешь, мой тезка молодец. Здорово написал. И, главное, постарался не исказить
— Ты чего не спишь, дядя?
— Тебя жду. А то нам с тобой никак поговорить не удается. Завел роман, племянник?
— Есть малость.
— Когда познакомишь?
— На днях. Слушай, дядя, а что за люди помогли тебе найти золотые слитки?
— А ты откуда знаешь?
— Они мне сказали.
— Тебе?
— Почему ты удивляешься?
— Где ты их видел?
— В Домжуре.
— Что они от тебя хотели?
— Книжку, которую передал тебе Махаон.
— Я так и знал, что эти люди узнают о ней.
— Да кто же они?
— Они тебе, конечно, денег не предлагали?
— Естественно, нет. Сергей Сергеевич сказал, что не хотел бы обижать меня подобным предложением.
— А что же они пообещали?
— Поддержку.
— Это очень много, — серьезно сказал Ельцов-старший.
— Слушай, прямо как в романе Эжена Сю. Ты так сказал, как будто эти люди управляют некими подпольными рычагами.
— Не без того. — Игорь Дмитриевич откинул занавеску, вышел на балкон и Юрий услышал, как дядька постукивает трубкой о перила.
Он поднялся, подошел к балконной двери. Над городом удобно устроилась звездная летняя ночь. Ветра почти не было, и деревья во дворе стали тихими, почти заснули. Спал двор, в котором когда-то Юра бегал маленьким пацаном. Спал дом — старый московский житель, многое повидавший глазами окон с далекого двадцать восьмого года.
Тишина и покой сделали свое дело, и Ельцову расхотелось слушать дядькину историю об очередном крупном жулике. А тот, окунувшись в покой ночи, замолк, только выбивал на балконных перилах одну, только ему ведомую мелодию.
Игорь Дмитриевич думал, что уже совсем не молод и чудовищно устал. Устал от двойных стандартов, телефонного права, лжепартийных собраний. Думал он о судьбе племянника, его непредсказуемом будущем. О том, как трудно приходится Юрию в жизни.
Так, молча, больше ничего не сказав друг другу, разошлись они по своим комнатам, словно чужие.
Что же случилось? Почему вдруг два самых близких человека не захотели говорить друг с другом? Никто из них не смог дать ответ на этот простой вопрос.
Оба, дядя и племянник, не могли долго уснуть. Ельцов-старший достал из письменного стола пачку старых фотографий и внимательно рассматривал их. Юрий читал «Черного монаха». Чеховская проза накатывала на него подсознательной тревогой, и ему иногда казалось, что из-за корпуса сорок третьего дома, из-за гаражей возникнет вдруг фигура и лик черного монаха, возникнет и потребует ответа за всю его странно прожитую жизнь.
А за окнами в ночи спал город, и люди в нем существовали странно, лихорадочно и торопливо,
Наташе так и не удалось выяснить у Ельцова, о чем он говорил с двумя хорошо одетыми мужиками в ресторане. Она пустила в ход весь свой арсенал обольщения, но Юра только отшучивался:
— Я становлюсь знаменитым спортивным педагогом, Наташка.
Она уже неплохо изучила его и не верила наигранному веселью.
Глаза. Глаза его не смеялись, а были холодными и жесткими. Не о спорте говорили с ним эти пижоны, не о спорте. В эти минуты она ненавидела Ельцова. Практически в ее агентурной работе не было объекта, который так просто, но вместе с тем так жестко уходил бы от разговора. Настроение у нее испортилось. Ее начали раздражать веселая Женька, и ироничный Игорь Анохин, и ресторанный шум, и люди в зале, и услужливый официант. Видимо, она не могла скрыть своего настроения, и Женька спросила ее:
— Ты что, подруга, словно отключилась?
— Ой, Женечка, приступ мигрени начался, теперь это на всю ночь.
— Выпей коньяка, — весело посоветовала Женька.
— Не поможет. Я лучше пойду, чтобы компанию не портить. Юрик, проводи меня.
Они вышли из Дома журналистов, и Ельцов сразу же поймал левака на светлой «Волге». Простились они довольно сухо, у ее дома, договорились встретиться через два дня. Это тоже был один из ее хорошо отработанных приемов. На завтра она планировала свой неожиданный приход в спортклуб, прямо на тренировку. Там она скажет отработанную фразу:
— Я не могу столько ждать, милый.
Потом поездка к ней домой, постель и умелое выбивание из расслабленного объекта нужных данных.
Она поднялась в квартиру, зажгла свет, зло кинула сумку, сбросила с ног туфли на шпильках. На ходу снимая платье, вошла на кухню и включила кофеварку «Эспрессо» на две чашки. Агрегат этот подарил ей итальянский предприниматель, которого она разрабатывала два года назад. Уезжая, он накупил ей шмоток в долларовой «Березке» и презентовал это чудо кухонной техники.
Кофе получился крепким и вкусным. Наташа бросила туда дольку лимона и две таблетки заменителя сахара.
В раскрытое окно доносился слабый шум уходящего на покой города.
Наташа закурила сигарету «Сэлем», два блока презентовал ей все тот же директор магазина, трепетно ожидающий, когда она соблаговолит прийти на широкий диван в его кабинете. Но Наташа не баловала «нужников». К этой категории она относила директора магазина, замдиректора по хозчасти со своей работы, вертлявого мужика из управления торговли, ведавшего промтоварными «Березками». Директор «Кишки» снабжал ее продуктами, замдиректора — путевками и стройматериалами для ремонта квартиры и дачи, командир «Березок» помогал ей одеваться. Она раз в месяц, не чаще, дарила им себя, причем встречи эти обычно проходили в служебных кабинетах.