Змея Сатаны

Картленд Барбара

Миссис Фитцхерберт, вернувшейся к принцу после его катастрофически неудачного супружества, удалось не только убедить его пить меньше, но и не засиживаться допоздна – врачи настаивали на том, что это вредно для его здоровья.

Можно было не спрашивать Чарльза Фокса, куда он собрался: инстинкт тянул его к игорному столу, где он просиживал до рассвета, проигрывая деньги, которые с трудом ему удавалось наскрести. Многие из друзей говорили графу, что в среднем он терял около пятисот гиней за ночь.

Лорд Олвенли редко мог позволить себе такую роскошь, как карточная игра; он отправлялся

к Уайту, где многочисленные приятели собирались за выпивкой, а если были еще не слишком пьяны, то и за игрой.

Еще один из приглашенных предложил графу вместе посетить один из домов удовольствий, процветавших в Сент-Джеймсе.

– Я слышал, что в последние дни появилась новая группа французских киприоток, – сказал он. – Их обязательно нужно навестить. Пойдем вместе, Рейк!

И был весьма удивлен, когда граф ответил.

– Нет, не сегодня ночью. Я хочу вернуться домой.

Его приятель вопросительно приподнял бровь.

– Ваш ответ – благонравный синоним, скрывающий какую-нибудь прелестную очаровательницу?

– Нет. Это всего-навсего чистая правда, – ответил граф.

Его друг покачал головой:

– Если вы не станете следить за собой, Рейк то потеряете репутацию самого развратного мужчины в городе.

– Это будет катастрофой, – с сарказмом отозвался граф, и его приятель рассмеялся.

– Я сделаю вам персональный отчет о том, что представляют собой эти муслиновые барышни с другой стороны пролива, – пообещал он.

– Я даю вам право действовать от моего имени, – ответил граф, и его друг снова рассмеялся.

Светила луна, и ночь была такой теплой и приятной, что граф отослал ожидавший его закрытый экипаж и пошел от Карлтон-Хаус вверх по Сент-Джеймс-стрит по направлению к Беркли-сквер.

Он был настолько поглощен своими мыслями, что несколько раз женщины, в другой раз непременно попытавшиеся привлечь его внимание, отступали, как будто бы понимая, что не существуют для него.

Прогулка после ужина в Карлтон-Хаус доставила ему удовольствие, и только когда он дошел до двери своего дома, то подумал, не делает ли ошибки, вернувшись так рано.

Все, что он собирался обдумать, он уже обдумал и теперь почувствовал, что эти мысли для него слишком тяжелы, и вряд ли ему удастся заснуть или даже задремать.

С тех пор как он расстался с Цирцеей, перед ним стояли две задачи: первая – как отменить приглашение на ужин, которое он ей сделал, и вторая, гораздо более важная, – как вырвать Офелию из ее когтей.

Он попытался вспомнить, знает ли кого-нибудь из родственников Лангстоунов.

Джордж Лангстоун не принадлежал к особо знатному роду и попал в высшее общество толы потому, что был богатым человеком и спортсменом.

Понятно, что во времена, когда общественный кодекс был более строгим, Джордж Лангстоун, уроженец Севера, не был бы принят в свете. Но принц Уэльский расширил круг тех, кто входил в высшее общество за счет очень странных и иногда пользующихся дурной репутацией лиц, которых сам называл своими друзьями.

Неудивительно поэтому, что король и королева неодобрительно смотрели на тех, кто посещал Карлтон-Хаус, но тем не менее были вынуждены включать в свои списки приглашенных почти

всех его любимцев.

– Должен же быть кто-нибудь, кто может мне помочь! – раздраженно повторял граф.

Смешно думать, что он, закоренелый холостяк, мужчина, никогда, если только возможно было этого избежать, не заговаривавший с юными девицами, запутался в делах одной из них таким образом, что найти способ распутать этот узел, казалось, совершенно невозможным.

Возможность просто отойти в сторону, предоставив событиям идти своим чередом, была, конечно, одним из решений. Какое ему дело, если Офелию, которую он видел всего два раза в жизни, избивает ее мачеха. И если то же самое происходит с собакой, которая когда-то принадлежала ему, то в конце концов, у него полно других собак.

Однако он знал, что, как бы дурно ни вел себя в жизни до сих пор и как бы плохо о нем ни говорили и думали, он никогда намеренно не нанес вред никому из беспомощных, уязвимых и беззащитных.

Женщины, которых он любил и оставлял в слезах, – все они были светскими дамами и полностью отдавали себе отчет в риске, на который шли, позволяя ему стать их любовником. Он знал, что иногда обращался с ними резко, и случались такие инциденты, которые он предпочел бы не вспоминать, но никогда – и это было правдой – ни разу не случилось, чтобы он стоял и смотрел, как плохо обращаются с ребенком. И конечно, он не собирался отступать и теперь.

Он поднял руку к полированной рукоятке молотка.

Ему открыл ночной лакей, он вошел, вручил другому лакею шляпу и вечерний плащ и собирался пройти в библиотеку, когда дворецкий, служивший у него уже много лет, вошел в холл и объявил:

– Прошу прощения, милорд, но вас хочет видеть молодая женщина.

– Молодая женщина! – воскликнул граф.

На мгновение у него мелькнула мысль, что это может быть Офелия, хотя он и знал, что это исключено.

– Это служанка, милорд, – объяснил дворецкий. – Она просила вам сказать, что она дочь Джема Буллита и что очень важно, чтобы она поговорила с вашей светлостью.

Граф вспомнил, конечно, что она была младшей горничной в доме отца Офелии.

– Я повидаюсь с ней, – сказал граф и направился в библиотеку.

Там на подносе его ожидала открытая бутылка шампанского, но он испытывал не жажду, а острое любопытство. Почему дочь Буллита пришла повидаться с ним в такой поздний час?

Ожидая ее, он подумал, что ее приход может означать еще одну проблему, нуждающуюся в разрешении, и, сжав губы, подумал, не хватит ли с него проблем.

Мог ли он вообразить неделю назад, что один короткий разговор до такой степени нарушит ход его упорядоченной жизни, что ему придется заменить своих управляющих. Более того, теперь он должен заниматься не интригами своих любовниц, но трудностями, напомнившими ему ту роль, которую он играл во время французской революции. Тогда его способность быстро принимать решения и умение носить разную одежду не только более доброго десятка раз спасли ему собственную жизнь, но позволили спасти также многих других людей. В последние несколько лет ему казалось, что то острое возбуждение, которое он при этом испытывал, ушло вместе с молодостью.