Змея
Шрифт:
Какой противоположностью всем этим людям является мой другой друг, некто N. Об этом человеке стоит рассказать. Это бывший офицер, который в 1917 году эмигрировал за границу. Там он быстро разочаровался во всех, кто выступил против Советской России, и смело перешагнул обратно границу, рискуя быть расстрелянным на месте. Очутившись на родине, он немедленно отдал себя в руки советского правосудия. Претерпев все то, что ему надлежало при таких обстоятельствах, он, хотя и носит красноармейскую шинель без всяких нашивок, слывет первым стрелком, на всех состязаниях берет первые призы, преподает стрельбу красноармейцам. Его портрет неоднократно появлялся в журнале "Советский спорт". Он ворвался в нашу квартиру (вернее, в наши две комнатки) бурный, шумный, с переборами
– Боже мой!
– всплеснула она руками, вызвав маму в коридор.
– он, видимо, ухаживает за вашей дочерью... А знаете ли вы, что он вернулся сюда, в Россию, только из-за своей невесты, которой в 1914 году дал слово, когда он, раненый георгиевский кавалер, лежал в госпитале, а она, как многие из девушек "света", в качестве сестры за ним ухаживала?
– Это непорядочно с его стороны, - возмутилась мама, - но, слава Богу, моей дочери он совершенно безразличен, а его бедной невесте можно только посочувствовать. Во всяком случае, я вас очень благодарю за это сообщение.
Разумеется, я попросила Ричарда привести к нам его невесту и с этого дня бывать у нас только с нею вместе. Он закатил очередную мелодраму, но ослушаться меня не посмел, и через несколько дней его невеста вместе с ним была у нас с первым визитом. Но ее первый визит оказался и последним, а он принялся опять за прежние изъяснения и уверения.
Вот какая коварная стрела Амура могла в меня попасть, если б я, не предполагая о существовании его невесты, взяла бы да и влюбилась в него!.. Хорошо, что я, с детства воспитанная моим братом в "военщине", получила не только навеки отвращение к военной выправке, к галантным комплиментам, к штампованным - с пришаркиванием сапога - манерам, но и вообще к типичному мужскому образу - с запахом табака, с любовью к пошлым анекдотам и мимолетным интрижкам...
Сны милого, золотого детства, как властны вы еще над моим существом, над моею памятью, все вновь и вновь вызывающей и воскресающей вас в моем воображении...
Моя детская, девчоночная любовь к синеглазому "викингу Зигфриду" - к незабвенному погибшему Алеку... мне кажется, что она навсегда завладела моей душой...
Е. П. Мещерская - Е. Д. Юдиной
Милая Елизавета Дмитриевна!
Как жаль, что Вы нас с Китти не застали, а моя крестница Валя не догадалась Вас уговорить нас подождать! А ведь мы пришли через каких-нибудь полчаса! Наши ужасы продолжаются: нас опять выселяют! Алексеев подал в ревтрибунал, но он это дело не принял, наверное, потому, что мы были еще совсем недавно с Китти на политической проверке нашей благонадежности. Теперь Алексеев со всей компанией подал на нас в народный суд. Мы с дочерью пришли, и на суде по ходу дела выяснилось, что нас выселяют "как нетрудовой элемент и как занимающихся проституцией". Последнее они доказывали тем, что к нам ходит "слишком много мужчин" и что "после 11 часов ночи они (то есть мы) много смеются". Суд им в иске отказал. Было доказано, что Китти служит, и я до двух перенесенных тифов тоже работала. Кроме того, Китти делала профессору Понятскому немецкий перевод какой-то книги, и он за своей и за подписью самого Тимирязева представил в суд характеристику ее как переводчицы. Но Алексеев все-таки подает кассацию... Если б Вы только знали, как мы измучились! Я кое-что продала и мечтаю хоть на два дня вырваться из Москвы в Петровское,
Е. Мещерская.
Дневник Китти
Вот что случилось позавчера. Валюша, уже несколько дней возвращаясь поздно якобы "с вечерних курсов машинописи" (как она это объясняла маме), отпирала свою детскую деревянную, с нарисованными плавающими лебедями шкатулку и прятала в нее целые листы, или, как она выражалась, "простыни" денег (неразрезанные миллионы).
– Как только твоя мама поедет в Петровское к моей, так Гри-Гри, то есть Егор Егорыч, назначит наш с ним вечер очень пышной помолвки! Гостей бу-у-удет! И он через меня приглашает тебя. надеюсь, на этот раз пойдешь?
– Ну хорошо, ты выйдешь за этого фабриканта-миллионера замуж, будешь богатой. А тебя не пугает, какой у тебя от этого чучела родится ребенок? полушутя-полусерьезно спросила я.
– Это мы еще посмотрим, - ответила Валя.
Хорошенькая она! Стройная, тоненькая, с узкими руками и такой же ногой, похожая на изящную статуэтку. У нее длинные, небольшие, но блестящие черные глаза и ослепительная южная улыбка юной румыночки. Как в ней сказалась кровь отца. И почему только у нее так все несчастно складывается? Почему ни один из бывающих у нас молодых людей не обращает на нее внимания?..
Наконец, после долгих сборов, мы проводили маму на Брянский вокзал, и она уехала на два-три дня к Наталье Александровне, а мы отправились на предстоящую Валину помолвку. По такому торжественному случаю мы оделись как можно тщательнее.
По дороге Валюшка мне рассказала, что Гри-Гри живет на своей даче под Москвой, а потому их помолвка состоится на квартире у одной его знакомой, "бывшей дамы".
– Я туда иногда к нему заходила, но никого из его приятелей не видела. Ты увидишь, какой это будет пир!
– гордо твердила она.
– Он ради меня никаких денег не жалеет!
Она привела меня на Малую Бронную, в один из прилегающих к ней переулков. Мы вошли в парадное двухэтажного покосившегося домика, по кривым, скрипящим, истертым ступенькам деревянной лесенки со смешными, пузатыми старинными колонками поднялись на второй этаж и остановились перед дверью, на которой клеенка от старости порыжела и во многих местах торчала изорванными лоскутьями.
Валя привычным движением дважды дернула старомодный звонок, и он дважды разбито и дребезжа взвизгнул за дверью.
Почти тотчас же дама во всем черном открыла нам дверь. Она приветливо улыбалась нам своим старым, помятым, сильно нарумяненным лицом. Меня как-то неприятно поразил ее коричневатый парик с гребнями, на которых блестела осыпь фальшивых бриллиантов, и показалась страшно противной пудра, лежавшая на черной материи ее платья, на плечах и груди. Не то эта дама так неряшливо пудрилась, не то пудра постепенно осыпалась с ее наштукатуренного лица.
– Наконец-то! Егор, Егор весь изождался!
– проговорила дама и прибавила, взглянув на меня: - Вот хорошо, что подружку привели! Скорее раздевайтесь, мы за стол не садимся - вас ждем!
Мы быстро скинули шубки и вошли вслед за хозяйкой в довольно большую комнату, в одном углу которой стоял большой стол, уставленный живыми цветами, винами и закусками всех сортов. Мне бросилось в глаза, что сервировка стола была сгруппирована по два прибора, причем перед одним прибором стояла бутылка вина, а перед другим - бутылка водки. Мне это показалось весьма оригинальным, но, вспомнив, что хозяин пира чудаковатый Егор Егорыч, я решила, что стол накрыт по его вкусу.
В другом углу комнаты на высокой тумбочке старинный граммофон с огромной трубой громко и противно хрипел затасканный вальс "Оборванные струны", мужчины и женщины ходили, толкались, разговаривали, а две-три пары даже танцевали под этот хрип - танцевали, безобразно подпрыгивая в вальсе, словно это была полька, и не знали, куда девать растопыренные пальцы.