ЗНАКИ
Шрифт:
И говорили ей люди: «Почему не идёшь в церковь? Боишься исповедать?» Но она не отвечала, лишь всегда стояла в тени. А сверху было видно, что невозможно уйти от своей тени.
Так некоторые входят, но не заходят, и так кому-то дано, а кому-то не дано. И стояла женщина в чёрном платке так вечно, менялись годы и названия, сменялись люди и птицы, лишь она не менялась, но истончилась за веки вся. И превратилась в нитку, которую все проталкивают через игольное ушко и приговаривают: «Эх, не лезет…» Качают головой и поднимают глаза вверх.
ЛЮДИ
Этот город был подобен хорошему старому роману – начинался с роддома, а заканчивался кладбищем. Старинный каторжный тракт, обросший торговыми моллами в центре и утяжелённый безликими промзонами по окраинам, будто единый сюжет, пронизывал его от начала до конца. Город был рождён как пристанище на этом пути и оставался им по сей день. Люди появлялись здесь как-то случайно, зацепленные обстоятельствами или чужими решениями, и обычно быстро осваивались в местной жизни, не пытаясь стремиться к большему. Те, кто умел стремиться к большему, сюда и не попадал.
Архангельский был не из таких. Он был прислан сюда распоряжением Центра с совершенно конкретным заданием – найти Людей Книги. Командировка не обещала быть долгой, все расчёты указывали на то, что Люди Книги должны были быть где-то здесь, однако уже долгое время Архангельский наблюдал за городом, не находя и следов их присутствия.
Кто они? О них почти ничего не было известно. Считалось, что они несут через века Книгу, в которой записано первое Слово, однако не было даже понятно – хранят ли они какую-то в действительности древнюю книгу или век за веком пишут свою… За долгое время их история обросла густой мифологией, и отрывочные сведения, содержащиеся в этих народных сплетнях, были крайне противоречивы. Люди Книги много раз бывали гонимы, и сегодня их излишняя осторожность лишь усиливала кривотолки относительно того, существуют ли они вообще. Тем не менее в Центре считали, что в любом случае то, что записано в Книге, является бесценным, так как давно уже подлинная хронопись потонула в массиве трактовок, а забытое первое Слово, если оно вообще существует – единственная возможность увидеть начало начал. А это многое поможет понять.
Но понять что?
– Михаил… Миша! – Архангельский услышал сдавленный шёпот за окном и шуршание о подоконник. Немало удивившись, всё-таки второй этаж, отбросив задумчивость, он тотчас же сделал пару шагов и наклонился к стеклу. Никого. Странно… Лишь ворона на ветке. Может, листва дерева шелестит о раму? Какое-то тревожное болезненное чувство сжало всё внутри, но тут же отпустило, рассеявшись. Странно, очень странно… Не первый раз уже Архангельский ловил себя на мысли о нелогичности происходящего. Наваждение? Переутомление? Это чёртово задание – выполнимо ли оно вообще? Того и гляди придётся задружиться с какой-нибудь местной вдовой и обосновываться здесь навсегда… Этот город затягивает в себя, как болото. Тысячи таких же карьеристов остались здесь, проглотит и ещё одного… Да и чем плохо? Хоть пожить, как все смертные… А Люди Книги? Может, они уже несколько поколений назад растворились среди местных, завели детишек, а Книгу свою пустили на бумажные самолётики для малышни? Михаил потянул за стеклопакет и открыл окно.
Вечер. Машины, суета... Мысли людей, не найдя иного применения, превратились в серый бетон домов и россыпи товаров за стеклянными витринами, в зелёные газоны центральных улиц и скелеты кранов контейнерной станции, в грязь на стенах и журчание канализации... Даже в этом невзрачном городе время идёт вперёд, всё спешит меняться, чтобы соответствовать
Что прячут здесь Люди Книги? Неужели Центр, которому доступна вся информация в мире, чего-то ещё не знает? Или утерял? Или хочет знать, что там пишется – не под его контролем? Что в этом такого важного? Первое Слово… Вон, ворона на ветке – для неё это Слово и выеденного яйца не стоит. Тем более, выеденного яйца её детей.
И всё же и самому Архангельскому было интересно... Не конкретная информация, а концепция в целом – ждут ли они? Ждут ли Люди Книги чего-то? Вот вне этого города, в подлинном современном мире, никто уже ничего не ждёт, глупо надеяться на чудеса, а эти сектанты… Это интересно. На что они надеются? Не этого ли боится Центр? Они что-то знают. Что-то помнят.
Память… Михаил поёжился и закрыл окно. Всё есть память. Даже мы сами – не что иное, как память о себе. Архангельский вспомнил, как он надеялся вычислить Людей Книги на рубеже тысячелетия. Дата эпохальная – ведь как-то они должны были проявиться? Ой, что началось…Обычно серьёзные и погружённые в свои заботы, неожиданно радостно люди хоронили тот век. Весело, с огоньком! Что он им оказался так люб? Мало кто из них видел хоть половину его. Вот другие века провожали, бывало, и с драматизмом, напряжением, ждали пророчеств, а в этот раз и пророчеств хоть отбавляй, а будто свадьбу играли. Народу тьма. Празднество! Будто ждали чего-то. Надеялись. Но хмель сошёл, мир предстал прежним. Даже обидно. Интересно, придёт ли хоть кто-нибудь на следующие похороны?
Михаил накинул куртку, погасил свет и, оглянувшись во тьму, вышел в привычную затхлость межлестничной клетки. Повернулся ключ, гулким эхом прозвучали шаги. Если кто-то зовёт – нужно идти. Хлопнула фанерная дверь подъезда.
Стремительно темнело. Город, шесть дней работающий и сутки в неделю отдыхающий, наполнялся праздным гулом спешащих выдохнуть накопившуюся неделю. Забыть. Есть ли здесь те, кто хочет помнить?
Реальность мира подёрнулась, словно застрявший кадр, и тотчас потекла дальше. Да. Именно… Архангельский понял вдруг, что всё вокруг, все эти люди и машины – спят. Спят тяжёлым, беспробудным сном.
ОТКРОЙ ГЛАЗА И СМОТРИ
Открой глаза и смотри. Это свет. Свет нового дня, посланного тебе. Четыреста девяносто восемь земных секунд он летел к тебе от твоей звезды. Звезды, созданной из одного вещества с тобой. Вещество, когда-то ставшее звездой, светит. Вещество, ставшее тобой, поглощает. Ты рождён поглощать.
Было сказано: «Жизнь была свет человеков». «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».
Свет заполняет всё. Он вокруг. В тебе. Это утро. Утро нового дня. Просыпающиеся клетки твоего тела уже жаждут жить. Жить ради тебя. Но кто ты?
Эти черты, отражённые в зеркале, настолько привычны, что стали неосязаемы, непонятны, неподходящие для ответов. Так кто же ты? Лишь внимательно присмотревшись, ты увидишь в зрачках существа, отражённого пред тобой, крохотное отражение себя, смотрящего в отражение пред собой, в зрачках которого крохотное отображение существа, смотрящего на него и видящего в его зрачках отражение себя, смотрящего в отражение существа перед собой. Так кто же из них ты?