Знаки
Шрифт:
– Знаешь, за что я здесь, лейтенант?
– продолжал Амаута.
– Тебе сказали? Я здесь, потому что хотел дать народу возможность обмениваться знанием. То, что сейчас знает один, могли бы узнать все. Крупицы знаний каждого собирались бы воедино и становились общим достоянием. Ты мог бы разом получить все, что ценой долгой и трудной жизни узнал твой генерал! И люди не скрывали бы своих знаний: всегда хочется, особенно, в конце жизни, передать другим то, что накопил. Чтобы не пропало, продолжало жить в других, если бы-это вышло - может быть, ты стал бы генералом, лейтенант, не дожидаясь седин. Скороспелым лейтенантом-генералом нового правительства. А потом твои батальоны и полки, дивизии и армии разбил
– Пачкаться!
– неожиданно, ругая себя за невыдержанность, почти не шевеля тонкими губами, отозвался лейтенант.
– Народ тебя сожжет, сам.
– Ну-у, - посожалел о лейтенанте Амаута.
– Разве можно верить в этот анекдот, молодой человек? Главное - толпу собрать, а в ней десяток можно найти для чего угодно. Скажи им, что на шест надо забираться, кто выше, и полезут. Скажи, что надо магазины грабить или гимны петь, что это-де насущная необходимость и требование времени - ограбят и запоют. Или, скажешь, нет? Заметь, удобная форма: требование времени. Потом начнут выяснять, кто виноват, кого судить - а некого. Время было такое, жестокое, суровое, не люди - звери, а зверей - тех и вовсе выбили. Думаешь, на шест лазить - не человека убивать? А убивать - это даже интересней. Особенно, безнаказанно, особенно, если за это еще и похвалят. Хочешь, эксперимент проведем: давай тебя привяжем к столбу. И тебя сожгут, ахнуть не успеешь.
Между тем на площади стал собираться народ. Пришел откуда-то жрец с помощниками, которые сноровисто соорудили небольшой костерок невдалеке от помоста. Головнями из него, когда придет время, будет подожжен большой костер. Здоровые, хмурые ребята-носильщики притащили Святейшего в кресле под балдахином. Зеваки с периметра решительно устремились к центру площади, ближе к событиям.
Наконец народ повалил валом, и сразу стало тесно. Лейтенант вытянулся и закаменел, сейчас он даже слегка поблескивал на солнце, как будто его ненадолго окунули в жидкий азот.
– Давай-давай, лейтенант, - подбодрил его Амаута, - старайся! Близок твой час. Ты уж не ударь в грязь лицом, оправдай затраченное. Зря, что ли, тебя двадцать лет калорийно кормили и квалифицированно учили?
– Лейтенанта слегка покорежило.
– Ничего - утешал его въедливый голос, - это еще только игрушки. Вот в следующий раз тебе, как оправдавшему высокое доверие, поручат убрать кого-нибудь без лишнего шума, или дикарей усмирять пошлют, за то, что на луну, мерзавцы, молятся и податей платить не хотят. А что ты думал, служба - развлечение? Маневры? Занятия физкультурой?
Звон гонга над площадью погасил все остальные звуки, как магниевая вспышка гасит свет. Насторожилась тысячеголовая масса. И к Амауте пошел жрец, и гнусавя, стал тыкать в лицо что-то священное. Амаута глядел на него с сомнением, соображал, каяться все-таки или не каяться?
– Не так бойко, святой отец, - решительно сказал он, - а то ты мне зубы повредишь этим предметом.
– Такая широкая и представительная аудитория. Грех совершу, если не воспользуюсь. Большой грех".
– Народ!
– обратился он к толпе. "Какой голос", - уважительно подумали лейтенант и Святейший одновременно.
– Народ! Я нес тебе большую правду, да не донес. Отобрали они, - Амаута обвел глазами первый ряд почетных гостей, - ее у меня, спрятали. Казните меня теперь!
– Он хотел наслать на народ холеру!
– закричал жрец.
– С помощью колдовства. Вот его колдовские знаки!
Амаута почувствовал, что ничего уже никому не сможет объяснить. Он замолчал и смотрел теперь на народ спокойно.
Жрец тоже замолчал. Собрался с мыслями.
– Отдаю твою душу дьяволу, нераскаянный грешник, - вспомнил он формулу.
– Люди, кто совершит святое дело: избавят мир от нечестивца? Бог радуется, глядя на верных своих слуг с небес!
Первым из толпы, расталкивая непроворных, вышел здоровенный мужчина, бледный, но по внешнему виду здоровья отменного: "Слуга божий, штатный провокатор", - не удержался Амаута. Тихо так не удержался, почти не шевеля губами, но лейтенант его услышал.
– Благословляю!
– обнадежил решительного жрец.
"Скорее бы кончилась волынка, - подумал по этому поводу здоровенный. А то затянут, как всегда".
"Развелось умников, шагу ступить нельзя. Жечь! Жечь!" - высоким и худым был второй. Вышел, дрогнув тонкими губами, посмотрел на жреца.
– Благословляю!
Все молчали. Только потрескивал костерок, да вздыхала толпа, даже не вздыхала, а так, переводила дыхание, когда выходил очередной доброволец да жрец произносил свое.
"Доброе дело у бога зачтется. Может, свой грех там закрою", - вышел широкоплечий, средних лет.
– Благословляю!
"На дистанции почти все меня обошли, но тут я не буду последним!" застыл перед жрецом парень.
– Благословляю!
"Раз-другой на глаза попадусь, - может, срок испытания скостят", вышел ремесленник из третьей зоны.
– Благословляю!
"Не мое бы это, конечно, дело, но участвовать лично хоть в одном местном обряде - нелишне, будет о чем вспомнить. Тем более, что тут власти предержащие сами себе "козу устроили". Это ж золотое дело для них! Прошляпили, чинуши. Взяв на вооружение передовой опыт, составили бы на каждого досье, завели бы картотеки: "то задержан, кто замечен, а кто склонен. Этот тип - родоначальник бюрократии, способный задавить страну, отбросить ее на сотни лет. Перевороты совершают неграмотные, и во время всех восстаний первыми летели в огонь бумаги. Так что объективно он - по ту сторону баррикад. И раз уж выпала такая возможность, я внесу свой скромный вклад в спасение всех этих простых, неиспорченных цивилизацией людей от незнакомой им гидры грамотности. Я - за!".
– Благословляю!
"Я ведь согласился, согласился, я все сделаю сам. Зачем они меня подталкивают? Я не хотел этого, учитель! Но иначе не могу я, я ведь не только за свою шкуру пекусь. Я теперь - единственный, кто знает знаки-буквы, и должен сохранить свою голову, чтобы продолжать общее дело. Они сказали, что без "этого" отречение не будет полным. И потом, они ведь мучили меня, если бы вы знали, как они мучили меня, учитель! Я вынужден. Простите, если можно. По правде говоря, я даже не знаю, поможет это или нет. Все-таки они, наверное, убьют меня потом. Не так пышно, конечно, удушат просто - и все. Но один шанс пока есть: а вдруг поверят? А вдруг действительно отпустят? Надо поторопиться, чтобы успеть. Простите, учитель!".