Зной

Келлерман Джесси

Она показала ему пятерку. Портье не шелохнулся, и Глория повернулась, чтобы уйти.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Я и так предлагаю вам больше того, что она стоит, — сказала Глория. И снова продемонстрировала пятерку: — Берите, не то я нажалуюсь вашей матери, что вы пьянствуете на работе.

— Начнем с того, сеньора, что мать-то мне эту бутылку и купила.

Портье принял от нее деньги, одним глотком выдул треть текилы и отдал бутылку Глории.

— А пилы у меня все одно нет, — сказал он.

Возвращаясь

к Карлосу, Глория зашла в свой номер за косметичкой. Карлос сидел на кровати и, задрав подол рубашки, разглядывал большую ссадину на внушительной выпуклости брюшного пресса.

Увидев бутылку, он спросил:

— Что это?

— Текила.

Карлос неодобрительно покачал головой:

— Вы же знаете, мне нельзя.

— Это чтобы рану стерилизовать.

— Не будет от нее проку.

— Какой-нибудь да будет.

— Ага. Она меня гепатитом наградит.

— Откиньтесь назад.

Глория забралась на кровать, приложила к горлышку бутылки чистую бумажную салфетку, плеснула на нее текилы и принялась легкими поначалу мазками, нажим которых она постепенно увеличивала, обрабатывать порез на лбу Карлоса.

— Почти и не болит уже, — сказал он.

— Вот и хорошо.

— Вы делаете это, как настоящий профессионал.

— Прослушала курс экстренной медицинской помощи. В колледже.

— Так это вас там научили раны текилой обрабатывать?

— Первое, чему нас там научили: «Вы — первая линия обороны».

— То есть?

— Проблемы решаются в больнице. А нас учили тому, что необходимо сделать, чтобы человек не умер между рестораном и отделением скорой помощи.

— Каким еще рестораном?

— Тем, в котором он подавился. Это всего лишь пример. Хотя по большей части нас именно этому и обучали — оказанию первой помощи подавившемуся и задыхающемуся человеку. — Глория подобрала под себя ноги, склонилась поближе к Карлосу: — Я, например, умею производить срочную коникотомию.

— Что?

— Не знаю, как оно будет по-испански. Это когда человеку вскрывают горло, чтобы он мог дышать.

— Traqueostomia.

— Нет, не то, — сказала Глория. — Так называется долгая операция по установке постоянной дыхательной трубки. А я говорю о срочной мере, к которой прибегают, когда дыхательное горло перекрыто, а прием Хеймлиха не срабатывает. Ты протыкаешь мембрану… вот здесь. — Она провела пальцем под кадыком Карлоса; шея у него оказалась теплой и гладкой. — И специальным инструментом удерживаешь путь для воздуха открытым. А если инструмента у тебя нет, используешь соломинку для коктейля — что?

— Вы забавная.

— Чем это я забавная?

— Да нет, не забавная, — поправился он. — Энтузиастка.

— Я говорю о том, чем мне хотелось заниматься.

— Понимаю. И по-моему, получается у вас очаровательно.

Глория взяла свежую

салфетку.

— Удивительно, что я вообще еще что-то помню.

— Думаю, из вас получился бы замечательный врач. — Он щелчком отправил докуренную сигарету в корзину для мусора. — Я даже согласился бы, чтобы вы проделали со мной эту, как ее? Кони…

— Коникотомию. Да вам и выбирать не пришлось бы — вы бы валялись без сознания.

— Ну, если такое со мной когда-нибудь случится, считайте, что я дал вам карт-бланш, загодя. Только сначала все же попробуйте на мне Хеймлиха.

— Договорились.

Она добавила на салфетку текилы.

— Оу. Как по-вашему, похож я на моего отца?

Глория на миг замерла:

— Немного.

— Бабушка говорила, что я пошел главным образом в мать, — сказал он. — Но это вряд ли могло быть чистой правдой. Увидев в каталоге его фотографию, я принялся изучать себя, стараясь понять, что мне досталось от него.

— Вам могло достаться и то, чего нельзя увидеть.

— Ну да. Чувство юмора или… склад ума.

— Он был довольно сухим человеком.

— Мне и это по душе. Вы слышите его во мне, когда мы разговариваем?

— Бывает, — ответила она. (И гораздо чаще, чем она была готова признать.) И добавила: — Но вы все же другой человек.

— Ну да.

Пауза.

— Странно. Он сидит во мне, хочу я того или нет. Это одна из причин, по которым я хотел увидеть отца. Я все время ношу его, так сказать, в себе, так почему же не посмотреть на него во плоти.

Он пододвинулся поближе к Глории:

— А ваш отец?

— Мама никогда о нем не рассказывала.

— Но ведь и замуж после его смерти она не вышла.

— Мама? — Глория усмехнулась. — Нет.

— И что вы об этом думаете?

— Что я об этом думаю?Ничего не думаю. Так сложилась жизнь. У меня была мать, она жила сама по себе, а больше в нашем уравнении никто не присутствовал.

— Еще одна наша общая черта, — сказал Карлос. — Одна из многих.

Она кивнула, увлажнила текилой новую салфетку:

— Ну и воняет же эта штука.

— Мне можете не рассказывать. Она едва не угробила мою жизнь.

— Так вы ее пили? Текилу?

— Вопрос скорее в том, чего я непил. Хотя текила мне не так чтобы нравилась.

— Мне тоже.

— А что вы пьете?

— Ничего не пью. — Новая салфетка. — Даже пьяна ни разу в жизни не была.

— Ни разу?

— Когда мы с Реджи познакомились, он потратил первый наш месяц на попытки меня напоить, а я — на старания увернуться от стаканов и рюмок, которые то и дело подносились к моим губам. — Она покончила с раной на лбу и занялась окружавшими ее царапинами. — Позже он сказал, что именно мое упорство его больше всего и заинтересовало.